Чемоданы

Говорят, что в каждом из чемоданов Гитлера была потрепанная книжка Вильгельма Буша.

В гастрольном чемодане Федора Шаляпина всегда лежали шерстяные гамаши.

В 1922 году Шагал спрятал в чемодан и вывез за рубеж город Витебск. С тех самых пор, в туман, силуэты Благовещенской церкви иногда возникают над водами Рейна.

Харлампий Ермаков не мог даже предположить, что его жизнь, лежащую в чемодане Михаила Шолохова, кто-то оценит в 500 тысяч долларов и всерьез будет намерен продать.

Максим Горький хранил в чемодане орденок, кремлевские деньги, тимошины гпушные сапоги, а также коробку с пеплом заметок о поездке в Соловки. Вроде, безделицы и пустяки, а выбросить жалко. Со времен босяцкой юности он накрепко запомнил, что именно безделицы где-нибудь на сиверах - становятся поистине бесценными.

В декабре 1925-го, в Англетере, держиморды Лубянки описывали содержимое черного кожаного чемодана, который Есенину подарил Горький: ничего особенного не нашли – десяток шелковых французских галстуков, рукописи, фотография Дуньки... Яков Блюмкин, молодой любовник революции, был бледен как смерть, он - отдавал себе отчет.

Лидия Русланова и маршал Жуков чемоданов не считали. Они считали составы.

Леонид Ильич порой говаривал: «Ты, Виктория Петровна, как чемодан без ручки, и выбросить жалко, и таскать неудобно...»

В фанерном чемодане Сергея Довлатова с чернильной надписью на крышке «Сережа Довлатов, младшая группа, говночист» лежали креповые финские носки, номенклатурные полуботики, приличный двубортный костюм, офицерский ремень, куртка Фернана Леже, поплиновая рубашка, зимняя шапка и шоферские перчатки. Всё остальное он выбросил за ненадобностью. Он бы выбросил и перчатки, но подумал, что когда-нибудь купит машину, будет на ней разъезжать по Форрест-Хиллс и при случае подвезет Бродского.

Даже немцы поняли, что фибровый чемоданчик Вениамина Ерофеева, стоящий на сороковой ступеньке - абсолютно не похож на другой, прижатый к сердцу и хранимый ангелами. Желанное розовое крепкое - вообще не загадка. Суть различия стервы и бляди от них ускользнул, как и то, отчего так скорбен вкусивший.

Александр Галич уехал с маленьким чемоданом и вернулся с маленьким чемоданом.

Однажды в Бостоне, на Мортон-Стрит, в квартиру Бродского вошла замужняя дама с чемоданом и сказала: «Как хотите, Иосиф, а я без вас не могу…» Тогда он взял и уехал, и пристроил свою голову на бронзовый чемодан в Петербурге. От неё и сейчас исходит сияние.

У Михаила Шемякина не было чемодана. Он улетал с авоськой, в которой лежали сухофрукты, два перочинных ножа и кухонная доска. Чемодан он купил позже, в Париже, чтобы положить в него черный пистолет и японскую чашечку в трещинах, завернутую в Le Figaro.

Однажды Ингрид Кавен сказала своему мужу: «Ты не представляешь, Райнер, как бы я хотела засыпать и просыпаться  рядом с тобой. Райнер Вернер Фассбиндер привычно открыл чемодан левой рукой и любовно оглядел  двенадцать томов Генриха фон Кляйста. Фассбиндер подумал: «Как ты права, Ингрид, но просыпаться я буду только там, где просыпается Анна...»

В чемоданах Питера Гринуэя - разбросанных по всему миру, забытых в гостиницах, на перронах, в пыли затхлых кладовых, в беспорядке свалены - окровавленная ночная рубашка Джулии Ормонд, засохшие яблоки граната, китайский фарфор, старые тряпичные куклы, шелковые женские чулки, викторианские парики, наполовину выдавленные тюбики масляной краски, золотые медальоны с прядями женских волос, куски красного бархата, серебряные ночные горшки, изорванный в клочья британский флаг.

162. Тайна Григория Мелехова

Тем, кто приходит во сне...

Не за вислый  коршунячий нос и звероватую улыбку, не за мужескую силу и упрямые грубые руки любила Аксинья Григория, а за тайну, которая с недавних пор поселилась в его диких и горячих глазах.

Их встречи на базу становились всё чаще: всё жарче и бесстыднее прижималась она к нему своим ладным, охочим до любви, налитым сахаром телом, всё настойчивее просила, заглядывая в его раскосые глаза: «Почитай, Гриша!»

Он, кобенясь, грубовато отталкивал её, дескать, охолони баба: за какой такой антирес?

Однако, увидев накатившие на ресницы капли обиды, тянул к её лицу ладонь: «Ну, будя-будя, не ярись... Чаво слезьми налилась? Почитаем. Эк тебе пондравилось... » - говорил он беззлобно, лаская её взглядом. А потом бросал на кучу соломы шелепугу, расслабляя скрипучие ремни портупеи, доставал из-за пазухи потрепанную книжку и принимался читать:

«...Я растворяюсь в ней: и душа моя струит, и льёт, и извергает жидкое и обильное семя во влажный теплый податливо призывный покой ее женственности... Теперь бери ее, кто хочет!»[1]

Ему и самому нравилось складывать буквы в слоги, слоги в слова, неведомые и неслыханные прежде. Он старательно запоминал, собирал их, как когда-то в детстве - желтые блестящие айданчики, мучительно пытаясь понять чужую жизнь и странную любовь, разлитую в другом, незнакомом мире.
Вот и в последнюю встречу всё повторилось с точностью до капельки на её носу.

- Ну, до завтра, фэйгелэ моя, - сказал он тихо, утомившись от чтения и улыбаясь по-детски светло.

 - А не обманешь? – всхлипнула разгоряченная, задыхающаяся Аксинья.

- Приду, - насупившись, отмахнулся Григорий, - ежели не война.

161. Если бы я был плотником, или Когда придут фашисты...

Если бы я был плотником, не средней руки, а хорошим, от Бога, таким, как Ной или Иосиф, или, как друг мой Вовка, я бы ходил в стареньком синем комбинезоне, а может, в рванине из грубой верблюжьей, с непременным карандашом за ухом и погасшей папиросой в уголке: куда-то поглядывал, что-то прикидывал, чем-то постукивал, прищурив лукавый мастеровой, и обращался бы с дорогим инструментом, как с половой тряпкой. И мои грубые руки были бы прекрасны, и никто не заподозрил бы во мне одинокого тоскующего шатена.

Но однажды, когда, разложив над угольком, Иоанн плеснёт в граненые кристально-чистой холодной, и Пётр наклонит голову к его плечу, и, подняв на уровень глаз, я увижу через запотевшее - смешливую и немного пьяную Магдалину, вдруг придут полковники числом семь в Hugo Boss. И присядут к нашему огоньку, и разделят трапезу, и съедят по восемь порций отменного, и напоют, а cappella: «Die Fahne hoch! Die Reihen fest geschlossen!» А потом, конечно, скажут: «Пора: над всей Испанией безоблачное небо...» И ворвутся в дом, и будут ходить в хромовых блестящих по стеклу дорогих фотографий.

- Ach, wie schön! – скажут они, - Sie haben ein wunderbares Allesschneidegerät!

И что это за сказка – эти чудные ножи японской стали! И какие у Вас прекрасные руки! И начнут рвать на мне и резать плоть, и прикажут Марии: «Не прикасайся к нему!» И какой-нибудь риттеркройцтрегер, похожий на молодого льва и на Марлона Брандо, бросит в костер своего Иоганна Фридриха и моего Веничку.

Они соберут нас, некогда разобщенных - визами и границами, дачами и шезлонгами, суевериями и купюрами, всех вместе - на один большой стадион. И будет день, и будет ночь, и будет время, чтобы отдышаться.

А те, кого полковники не успеют схватить, поодиночке тайно уйдут в леса и в горы, чтобы потом объединиться. Они наденут шапки-ушанки с красными звездочками по два юаня за штуку и серые ватники, прошитые суровыми нитками, придумают пароли про славянский шкаф, набьют кисеты самосадом, отпустят бороды и собак, и будут варить конину в походных котлах, жестоко сражаясь почти голыми руками...

Между тем, кто-то из плотников, из тех, что были на стадионе, не выдержит голода и пыток, и согласится. И построит - при помощи топора и фашистских гвоздей. И кто-то из каменщиков, надев белый брезентовый, попробует ногтем сталь мастерка Jung Henkelmann. А у тех, которые жестоко сражались, вдруг кончатся патроны и заклинят автоматы.

И уже близко будет Красная Армия: уже затрубят тревогу фашистские сигнальщики и замашут флагами фашистские махальщики, и забурлят восстания в освежеванной, и откликнутся в сопредельных, где вдруг осознают звериную. И подполковницы, усилив охрану двумя инвалидами, будут истерично радировать полковникам, а те, с закатанными рукавами, огрызаться по-солдатски нервно и матерно.

Но не успеет красное закрасить коричневое. Стратегические стрелки движутся по картам крайне медленно. И тогда на поля опустится пепел, и над обугленной и растерзанной - прольется, чистая, как дождь, Sempre libera…

____________________________________________________________


«Die Fahne hoch! Die Reihen fest geschlossen!» (Знамена ввысь, бойцы ряды сомкнули...) - песня Хорста Весселя.

- Ach, wie schön! Sie haben ein wunderbares Allesschneidegerät! - Ах, как чудесно! У Вас прекрасный слайсер!

«...затрубят тревогу фашистские сигнальщики и замашут флагами фашистские махальщики...» - беззастенчиво украдено у  Аркадия Гайдара (Голикова).

Sempre libera - Giuseppe Fortunino Francesco Verdi, La Traviata

Тема подсказана моим другом marfinca давным давно, но проявилась в потоке сознания
только на днях.

Из жизни Василия Колина, человека и артефакта, в диалогах и монологах, придуманных и не совсем

 
Читает календарь: «Завтра, 21 декабря - день зимнего солнцестояния и в астрологии это означает вхождение Солнца в знак Рака...»
Бормочет: «Даст бог, доживем и до летнего...» А потом громче в сторону Галки: «Как думаешь, Солнце мое?»

160. Этот безумный мир

Мировой кризис: белые начинают и выигрывают, Ротшильды сдали первого офицера. 
Аль-Каида готовит новый теракт, китайская экспансия на Дальнем Востоке, Юрий Семенович Соломонов вылетел на испытания новой Булавы.

Галкин поссорился с Пугачевой, Лолита разделась, Борис Моисеев никак не найдет нужную интонацию, Ильича несут на Волково, Джексона - в мавзолей, рецепт сгущенного молока безвозвратно утерян.

НАТО сжимает кольцо вокруг России, в Москве – химический снег, в Брюсселе – крем-брюле.
Винцент пошел в школу, Джессика играет Шопена, дочь смотрит вопросительно, старуху трясет Паркинсон. 

Иосиф думает о Марии, Мария думает о судьбе, Роберт Гук рассмотрел каплю собственной спермы.

Первый испанец ступил на берег Новой Гвинеи, стыд Отечества – царевич Алексей на пути в Вену, стрелецкие головы на снегу, красные маки - на Монте-Кассино.

Королева материка, лагеря, Беломор, через крепость - на Черную речку.

Сталинград, Егоров, Кантария, горящий рейхстаг.  Церера блуждает на периферийных орбитах. Живые завидуют мертвым, Петр плачет, Иуда считает, петух не успеет пропеть. Все в ожидании.

И только Мишель Пуакар живет сегодняшним днем: без конца дымит сигаретой, носит красивые белые трусы, любит Патрисию, пьет молоко, шлет всех к чертям и стирает улыбку большим пальцем левой руки.

159. Как Екатерина Алексеевна одним дукатом империю приобрела

Иван Великий звонил во все колокола.

Петр судорожно подергивал губами, поправляя шляпу с белым пером. Смотрел на подданных дерзко и величественно. Екатерину подбадривал -  то кивком головы, то нежным прикосновением: «Посмотрим, посмотрим, мин херц, кто нам други, а кто – вороги...» Взглянул нервно в вышину: «Что ж ты раззвонился, окаянный! Язык тебе вырвать?»

Александр Данилович Меньшиков изредка лукаво поглядывал на августейшую чету. «Однако не прогадал...» - посмеивался князь. – «Марта-Марта, весеннее имя: одним дукатом – империю приобрела. Чем меньше золотник, тем дороже. Это тебе - не пироги с зайчатиной...»

Виллим Иванович Монс едва сдерживал смех: «Clown! Mein Gott! В красных панталонах и в голубом камзоле! При шпаге и охотничьем ноже! А под шляпой, однако, рога...» Додумать свою мысль он так и не сумел - над Соборной вдруг рыкнул Медведь.

Эльдар Рязанов в молодые годы

В молодые годы Эльдар Рязанов любил валять дурака и слоняться без дела по коридорам ВГИКа. Да что там - в молодые, он и сейчас любит: сбежит, бывало, со съёмочной площадки, хобот вверх задерет, руки – за спину, и - по коридорам, из конца в конец.

В молодые годы Э. Р. любил бутерброды с тунцом.

Благо в институтском буфете этого добра было - завались.

Наберет целую дюжину, из «Правды» кулёк смастерит... и потопал.

Однажды Эльдар Рязанов проходил мимо Сергея Эйзенштейна.

И уже было прошел, на ходу дожевывая, пробормотав своё дежурное «Здрассьте...», но Сергей Михайлович вдруг его догнал и схватил за рукав с кожаной заплатой, и обнял, и сморщился, и прослезился, и сказал: «Вот ты всё ешь, Элик, о душе не думаешь! А я тебе подарок приготовил!» И просто насильно сунул ему в карман рукопись киносценария «Иван Грозный» с дарственной надписью.

Спазмы сдавили рязановское горло: «Так вот что такое катарсис!» – подумал он, избавляясь от аффектов.

И  открыл, и прочел:

«Дорогому Эльдару Александровичу Рязанову – проходимцу, тунеядцу и бездельнику. Профессор С. Эйзенштейн».

Иван Царевич и Василиса Премудрая

грустная сказка с русским концом

Иван Царевич сидел на гламурном диване красной кожи и листал «Die fröhliche Wissenschaft» Фридриха Ницше1. Он с большим удовольствием прочел бы графа Льва Николаевича, великого русского Колобка, но Василиса уверенно намекнула, что Фридрих – нужнее. 

За последние сто лет совместной жизни они стали по-настоящему близки и понимали друг друга с полуслова: душевные переживания и даже физические движения одного – теперь почти всегда были приобретением другого. Каждый из них тонко чувствовал абсолютную гармонию симбиоза: он – её положения, она - его состояния2.

У Ивана болела душа. У Ивана болезненно резался третий глаз.

Царевич все чаще думал о Боге и всё реже об органе, который тепло и настойчиво волнует большую часть здоровых мужчин. Не то чтобы он забыл о нём окончательно, однако слоган, когда-то прочитанный в мужском общественном туалете на улице летчика Бабушкина, «Счастье - в ваших руках», для него уже не был руководством к действию: на Малаховской платформе – валялся без волос.3 

Иван Царевич видел себя, юного, со стороны, искренне удивляясь прежней природной ипостаси  великовозрастного чудака с единственной доминантной мыслью, четко выписанной на лбу: как бы покрепче лук натянуть. 
Сегодня он стал другим, совсем другим... 

Стараясь разглядеть себя в мутном зеркале иррациональной философии, он никак не мог прояснить пустячный, казалось бы, вопрос: отчего же в нём, в зрелом теперь мужике, умер зверь и кто - этот другой, любопытный и циничный, пристально наблюдающий его запредельную кому?

Диван стоял в просторной светлой зале новенького дома, в тихом Ремихе, под двуцветным флагом с золотой короной на голубом4. Местожительство выбрала Василиса, решительно заявив, что «лучше будет жить в болоте, чем под ракетами Хезболлы!» Она же повесила полотнище, как символ веры. 

Приходилось ли Вам видеть женщину с флагом на крыше? Да, типа Делакруа, но гораздо круче... Иван смотрел на неё тогда снизу вверх и не возражал, понимая, что Царевич - всё же не Рабинович и верить во что-то возвышенное, наверное, надо.

- Поймали меня, заперли меня. В плену держат меня... Меня - мою бессмертную душу!5 – вспомнил Иван  и закручинился ни о чём.

Постоянный в своем движении поток сознания, невозможность изменить ход вещей и ситуаций – изо дня в день ставили его в одну и ту же неприглядную позу пегого зимородка. Только иногда Иван Царевич умудрялся взглянуть на небо. По крайней мере, ему так казалось. Он даже не предполагал, что это - небо смотрело на него.

«Oh, Kriton, ich bin dem Asklepios einen Hahn schuldig...»6 - прочел Иван Царевич и, осмыслив фразу буквально, задумался глубоко. Насилу вынырнул. Он бы и не вынырнул вовсе, рассуждая об особенностях поведения мужчин в условиях пенитенциарных учреждений, если бы не стук да гром во дворе, если бы не легкое дыхание и дробь женских каблучков. 

Василиса сбросила окаянную кожу, на ходу пригубила из хрусталя и встала перед ним, стройная и красивая, белая и румяная: на лазоревом платье – звезды частые, на голове - месяц ясный, такая красавица - ни вздумать, ни взгадать, ни пером описать. В общем, русский стиль... Поцеловала она Ивана Царевича сахарными устами и посмотрела в глаза ему нежно и томно.

- Соса-сола – напиток рабов... - съязвил Иван. - Лучше дай юань на хань.7

Цинизм понарошку иногда помогал ему спрятать нежную и ранимую душу от её пристального взгляда.

Однако такой бурной реакции он никак не ожидал.

Василиса покраснела, потом побледнела и вдруг взорвалась, забрызгав чем-то зеленым стены, потолок и его любимую картину «Рассвет на Хатанге»8.

- Ваня-Ваня, твоим бы лбом да поросят бить! – говорила покойная мама.

То, что по младости лет он воспринимал как похвалу, на деле оказалось - родительской улыбкой.

Царевич долго лежал без сознания, а когда, после легкой контузии, наконец, пришел в себя, открыл он дверь на балкон и увидел ковш перевернутым. Небо над ним смеялось.

Заплакал горько Иван Царевич и вышел в чисто поле, и спустился в карьер, и набрал глины красной, и принес домой, и смешал с тем, что от Василисы осталось, и изваял, и назвал - «Wasilisa, mon amour».

 
Случился тогда же в Ремихе заезжий путешественник и меценат: немец – не немец, француз – не француз.

Увидел он Василису, вынул финский нож из голенища и к иванову горлу: дескать, отдайте, Царевич, Жазель, не искушайте! Мол, изваяние сие надо сохранить для потомкoff и прочая...

Потомков у Ивана не было, желания размножаться - тоже.

- Да заберите, Жакоб!
- Меня зовут Фердинанд!

Выпили по одной - хлопнули по рукам.

Так и увез мосье глиняную Василису. И стоит она теперь во французском городе Монпелье, за стеклом частной художественной галереи, никто купить её не хочет. И то верно: кому нужна глиняная баба?

А Иван ощутил Пустоту.

Побродил он, неприкаянный, по тихим комнатам, взглянул на кожу Василисы, что болталась в шкафу, потом выставил «лягуху»9 для любопытного садовника, надел железные сапоги и пошел на Восток, в сторону Кощеева царства.

Любовь и нелюбовь Джима Джармуша

Джармуш терпеть не мог прыщавых юнцов, озабоченных перманентной эрекцией, желанием быть похожим на Берда и невозможностью что-либо поправить в узких и стильных штанах.

Джармуш всю жизнь ненавидел 16-миллиметровую пленку с крупным зерном, щенячьи поиски смысла жизни и мобильные телефоны.

Джармуш искренне не любил сумасшедших женщин и Манхэттен.

Сумасшедших мужчин и Акрон, провонявший синтетической резиной, он не любил также искренне. Однако жить без них - он тоже не мог.

Джармушу не нравился пуританский Кливленд, где закон запрещал женщинам носить лакированные туфли.

Джармуш - всю жизнь искал свой Вавилон.

Джармуш по-своему понимал эффект Доплера, полагая, что Чарли Паркер имел полное право распорядиться не только своим одиноким талантом, но и собственной печенью, такой же единственной и неповторимой, как неповторимый талант Тома Уэйтса – человека разбитого сердца.

Джармуш всегда любил сигареты и английский чай. Ему всегда нравились люди, которые пьют много кофе.

Еще - он любит маму, французское кино, маргиналов и легкую грусть, но по-прежнему терпеть не может прыщавых юнцов, озабоченных перманентной эрекцией и невозможностью что-либо поправить в узких и стильных штанах.

156. Как Лиля и Ося Владимира Владимировича простили

Владимир Владимирович яростно поскрёб ногтями любимую дверь.

Ему открыли.

Он поспешно бросил морковку на любимый стол и стал читать:

Известно –

все псы

попадают в рай,

минуя Чистилище

и - Страшный Суд.

Их отправляют

туда -

ежедневно,

одним огромным

этапом,

прямо

в созвездие

The Hunting Dogs.

И там

они рыщут

тревожно и молча,

в метелях

космической пыли,

ожидая своей

минуты,

чтобы

вильнуть

хвостом

и лизнуть -

любимую руку.

И только потом -

успокаиваются,

резвятся

как дети

под Сердцем Карла1.

А иногда

бродят

задумчиво

и косолапо

по райским

кущам.

И вспоминают

Землю

и хлеба кусок

со стальными

иголками

на скользкой

каменной

мостовой.

Послушайте!

Вы когда-нибудь видели -

смертельно уставшую собаку?

- Нет! – яростно взвизгнула Лиля.

- Нет! – еще более яростно взвизгнул Ося.

- Нет? – вопросительно взвизгнул Владимир Владимирович.

И ушёл, и не появлялся неделю, но однажды вернулся.

Тихо вошёл в любимую дверь, тихо прочёл:

- Послушайте! 

Ведь, если звезды зажигают -

значит - это кому-нибудь нужно?..

И уехал, измученный, спать. Лиля и Ося его простили.

155. Особенности русской национальной одежды

Людмила Александровна не спала. 
Она знала, что завтра – встреча без галстуков, которая всегда выводила её из себя.

Сакина Шакировна не спала. 
Она привыкла к тому, что рубашку и галстук для мужа она гладила только сама. 
Минтимер Шарипович нехотя снял пижаму и открыл дверь платяного шкафа, где поверх сорочки висел его любимый галстук.

- Ты совсем свихнулся, хатын-кыз? – тихо пробормотал Минтимер Шарипович.

Ада Викторовна спала. 
Она привыкла к тому, что рубашку и галстук для мужа она гладила не только сама. 
Борис Вячеславович нехотя снял пижаму, открыл дверь платяного шкафа и увидел свой любимый красный галстук.

Он шёпотом матюкнулся, но будить не стал.

Ирина не спала. 
Она привыкла к тому, что рубашку и галстук для мужа она гладила только сама. 
Сергей Кужугетович нехотя снял пижаму и открыл дверь платяного шкафа. Перед ним висел его любимый синий галстук.

- Ёканый бабай, - подумал Сергей Кужугетович, - ещё и тут я должен принимать решения, когда на Камчатке...

 
Светлана Хоркина не спала. 
Она привыкла к тому, что своё любимое черное платье она надевала сама.

Галина Александровна спала крепким и здоровым сном. 
Владимир Вольфович уже давно не позволял  ей заниматься привычными домашними делами. Он нехотя снял пижаму и открыл дверь платяного шкафа, где висел его любимый зеленый галстук от Гуччи, свежая сорочка и костюм цвета морской волны. 
Владимир Вольфович знал свой народ. 
Владимир Вольфович ехал в Казань.

154. БГ и Школа злословия

БГ долго не соглашался, БГ сомневался в искренности, БГ боялся подвоха.

И была ночь, и был день, и был вечер. И увидел БГ – свет базедовых глаз, и решил, что это - хорошо. И пришел со своею безобразной бородой, и подумал: «Если вы любите меня, любите и мою бороду...»

Дуня и Таня смотрели на БГ.

БГ смотрел на Дуню и неистово желал её растаможить.

БГ думал: «Мне нужна  любовь,  без  любви  ничего  не сделаешь на войне...»

Дуня и Таня теребили свою - исконную бабью, одну на двоих:  мол, сейчас-сейчас мы поймаем БГ за бороду!

БГ это понял. Ему стало стыдно за греховность желаний и обреченность борьбы. Будь у него белый топор, он бы убил Албасты.

Когда свет погас, БГ поднялся с мыслью.

Уже в районе Марьиной Рощи - мысль исчезла. БГ рухнул прямо на Сатирикон.

153. Русский человек на rendez-vous

Николай Гаврилович нерешительно вошел в комнату.

Он остановился на пороге и, приподняв шляпу, тихо сказал: «Простите, если я не вовремя, мадемуазель...»

Жюли погасила папиросу и сквозь слезы улыбнулась ему той особенной улыбкой, которую он пронесет в памяти до конца своих дней.

Он будет вспоминать эти губы в каземате Алексеевского равелина, у позорного столба на Мытнинской площади и в каторге Кадаинского рудника. Только эта улыбка озарит своим негасимым светом его серые беспросветные будни за частоколом Вилюйского острога.

- Помните, вы вчера говорили о крыльях? Крылья у меня выросли. Знайте же, я буду ваша!

- Боже мой, боже мой, так скоро! У меня голова кругом идет, я ничего сообразить не могу! Поймите, Жюли, я – государственный преступник.

Она бросилась ему на шею и зарыдала.

Николай Гаврилович силою разомкнул её руки, усадил на стул и нежно поцеловал в бледный лоб. Потом что-то нервно написал в открытом альбоме, сломал перо и вышел вон.

Жюли очнулась только тогда, когда его быстрые шаги были уже не слышны.

Она бросилась было за ним, но потом вспомнила, что едва одета и вновь бессильно опустилась на прежнее место.

Глаза её, минуту назад полные слёз, вдруг высохли и загорелись каким-то новым неровным пламенем.

- Хам... Какой же Вы хам, Николай Гаврилович, –  нежно сказала она и прочла еще раз, еле заметно шевеля губами: «Умри, но не давай без любви...»

19 мая 1864 года, когда сансон надломил подпиленный клинок шпаги  над головою Николая Чернышевского, неизвестная дама полусвета бросила на эшафот букетик голубых незабудок.

«Что делать?», «Кто виноват?», «Третьим будешь?»

Четвертый русский вопрос от Виктора Олеговича Пелевина: «Быть клоуном среди пидарасов или - пидарасом среди клоунов?» Альтернативы нет.

Фамильная сага

Частная жизнь Маяковского и Каганов-Бриков похожа на фамильную сагу с прологом в виде дневника нимфетки времени гормонального бунта. Пока Вова и Ося косили от армии в автомобильной роте, Лиля и Эльза бегали к гинекологам и учились стрелять. Мальчики были не в счет: Фёдор Шаляпин зазывал Лилю в собственную ложу Большого театра, Григорий Распутин обласкал её двенадцатилетние формы мутно-голубым своим взглядом, приглашая «попить чайку», блестящие офицеры пытались покончить с собой из-за неразделенной любви, а богемные юноши - подсели на кокаин.

Эльза Каган встретилась с Маяковским под портняжным столом и влюбилась в его наглые руки. Эти же руки, в это же время, любила и Соня Шамардина.

Лиля Брик - полюбила Облако в штанах. Она отвела его к дантисту и купила модный галстук. С тех пор Маяковский стал называть себя Щеном.

По мере развития сюжета и вовлечения главных героев в жизнь социума вампиров, дневник гимназистки понемногу превратился в эпический авантюрно-криминальный роман с элементами триллера, шифрованного эпистолярия, салонного секса, ужаса и людоедства, с неизменным вектором в сторону вселенского апокалипсиса. Здесь есть всё: романтика революции, утопия ренессанса, декамероновская чума, любовные интриги, красный террор, монстры Лубянки, выбитые зубы комкора Примакова, животный страх Луи Арагона и неопровержимые факты насильственной смерти основных персонажей.

Одной только Татьяне Яковлевой удалось избежать кровавой русской бани посредством белого платья с флердоранжем.

Русь слиняла в два дня. Самое большее - в три... Остался подлый народ.1

Который разбил головы собственным детям.

151. Как Федор Михайлович на воды в Эмс ездил

Федор Михайлович Достоевский не любил соотечественников.

Пребывая в России, он их еще как-то терпел, но за границей – просто на дух не выносил. Собственно, уже в вагоне его от них просто тошнило. Именно потому, отправляясь в путь, он всегда клал под язык мятную конфету, а потом отворачивался к окну или прикрывался газетой и глубоко задумывался над каким-нибудь неразрешимым для России вопросом: о крымских татарах, например.

Немцев просто-таки ненавидел за их козлиную упёртость и нежелание видеть в русском человеке просвещенного европейца. Чего бы его случайный попутчик, какой-нибудь булочник или мясник, сглупа или от скуки ни ляпнул - тут же начинал размахивать руками, рвать в ярости Berliner Tageblatt,  доказывать красномордому на плохом немецком, откуда есть пошла Земля Русская, о Рюриковичах, о силе русского оружия и прочая, прочая, прочая... Немец, понятно, в силу своего природного скудоумия и снобизма лишь учтиво улыбался да головой кивал, а сам, конечно же, на своём козлином стоял: мол, что ты несешь, варвар! Иди, иди... и не просто иди! Медведю сибирскому рассказывай!
Федор Михайлович, бывало, вконец выбьется из сил, в сердцах шляпу свою укусит и отвернется, а визави, как и прежде, без эмоций...

В общем, пока до Эмса доберётся, весь желчью изойдёт. Со зла за неделю в казино всю имеющуюся наличность спустит и сидит потом на воде и на хлебе, «Дневник писателя» редактирует, жало своё точит.

Словом, не нравились ему поездки в Эмс... 
Однако, весь бомонд, все хорошенькие барышни Европы в те времена со стаканчиками в руках вокруг этих колодцев хороводили: куда же, как ни в Эмс?

Как бы там ни было, никак не мог и не хотел понять Федор Михайлович особенностей немецкого национального характера, а потому - пару недель с грехом пополам проживет, и домой: душно мне в Европе, душно! Ну, и немцы к нему, понятно, без пиетета: дом, где он жил, выкрасили ядовито-жёлтой охрой и надпись, в силу козлиной своей упёртости, сделали соответственную:

In diesem Hause wohnte

der große russische Dichter

Fjodor M. Dostojewski

in den Monaten Juni u. Juli

des Jahres 1874.1

150. Михаил Задорнов и свободные Уши, или Две псевдонаучные теории

Однажды Михаил Задорнов нашел свободные Уши.

Ну, абсолютно свободные.

Красивые такие, розовые и неискушенные.

Посмотрел он на них опытным и циничным своим взглядом и говорит:

- Уважаемые Уши, а давайте-ка мы поговорим об этимологии русского слова «спина». Знаете ли Вы, каким образом оно произошло? Ну, пошевелите мозгами!

Уши пошевелили, чем смогли, но ответить так и не сумели.

И тогда Михаил Задорнов воссиял, как после третьей стадии панчакармы:

- Всё просто! Спи-на! Спать нужно на спине!

Уши пошевелили еще...  и возразили:

- Сдается нам, что Вы - неправы: русский язык XIII-XV веков испытывал сильнейшее влияние татарского. Именно это время и обязано рождению такого лингвистического феномена, как обсценная лексика. Вероятнее всего, слово «спина» произошло от повелительного русско-татарского отглагольного образования - «спинах». Постепенное развитие цивилизованной речи, а также жёсткий запрет на употребление матерной лексики со стороны Православной церкви – сделали свое дело: русский язык стал  свободнее от всякого рода офеней и привнесенной архаической иноземной матерщины, которая в современном русском языке - сохранилась лишь в качестве лексических атавизмов типа «гонинах», «терпинах», «смотринах», «дышинах», «держинах», «вертинах», «сидинах»  и «идинах».

Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящия во дни, от сети ловчи, и от словеси мятежна, от вещи, во тме преходящия, от сряща и беса полуденнаго.... Воззовет ко Мне, и услышу... Вот так вот, Таисья Антоновна. Вот так.
Девять дней. Помяни, Господи.

149. Петька и грибы

- Где же эта сучка крашена! - думал Петька, обходя окрестности огорода. – Не иначе, как снова у Василия Ивановича. 
Голову почесал и - прямиком в штаб.

Постучал кулаком, дверь распахнул, а перед ним, прямо на столе – обнаженная Анка!

Чапаев, Кавабата и Виттгенштейн чего-то там у плиты гоношат, о миросозерцании Шпенглера потихоньку толкуют, и все - в одном исподнем.

И вот стоит он перед ней, дурак дураком, глаз отвести не может от ея нежной белизны, а она – улыбается той особенной улыбкой, что осталась неизменной со времен Фрины и Праксителя. 
И побледнел тогда Петька – красный кавалерист, и сказал тогда Петр Исаев – боевой командир эскадрона: «Василий Иванович, по ком это звонит колокол?»

Василий Иванович посмотрел на Петьку строго и холодно, взглянул на часы с боем, поиграл желваками скул и тихо ответил: «Пабло, он звонит по тебе...»