161. Если бы я был плотником, или Когда придут фашисты...

Если бы я был плотником, не средней руки, а хорошим, от Бога, таким, как Ной или Иосиф, или, как друг мой Вовка, я бы ходил в стареньком синем комбинезоне, а может, в рванине из грубой верблюжьей, с непременным карандашом за ухом и погасшей папиросой в уголке: куда-то поглядывал, что-то прикидывал, чем-то постукивал, прищурив лукавый мастеровой, и обращался бы с дорогим инструментом, как с половой тряпкой. И мои грубые руки были бы прекрасны, и никто не заподозрил бы во мне одинокого тоскующего шатена.

Но однажды, когда, разложив над угольком, Иоанн плеснёт в граненые кристально-чистой холодной, и Пётр наклонит голову к его плечу, и, подняв на уровень глаз, я увижу через запотевшее - смешливую и немного пьяную Магдалину, вдруг придут полковники числом семь в Hugo Boss. И присядут к нашему огоньку, и разделят трапезу, и съедят по восемь порций отменного, и напоют, а cappella: «Die Fahne hoch! Die Reihen fest geschlossen!» А потом, конечно, скажут: «Пора: над всей Испанией безоблачное небо...» И ворвутся в дом, и будут ходить в хромовых блестящих по стеклу дорогих фотографий.

- Ach, wie schön! – скажут они, - Sie haben ein wunderbares Allesschneidegerät!

И что это за сказка – эти чудные ножи японской стали! И какие у Вас прекрасные руки! И начнут рвать на мне и резать плоть, и прикажут Марии: «Не прикасайся к нему!» И какой-нибудь риттеркройцтрегер, похожий на молодого льва и на Марлона Брандо, бросит в костер своего Иоганна Фридриха и моего Веничку.

Они соберут нас, некогда разобщенных - визами и границами, дачами и шезлонгами, суевериями и купюрами, всех вместе - на один большой стадион. И будет день, и будет ночь, и будет время, чтобы отдышаться.

А те, кого полковники не успеют схватить, поодиночке тайно уйдут в леса и в горы, чтобы потом объединиться. Они наденут шапки-ушанки с красными звездочками по два юаня за штуку и серые ватники, прошитые суровыми нитками, придумают пароли про славянский шкаф, набьют кисеты самосадом, отпустят бороды и собак, и будут варить конину в походных котлах, жестоко сражаясь почти голыми руками...

Между тем, кто-то из плотников, из тех, что были на стадионе, не выдержит голода и пыток, и согласится. И построит - при помощи топора и фашистских гвоздей. И кто-то из каменщиков, надев белый брезентовый, попробует ногтем сталь мастерка Jung Henkelmann. А у тех, которые жестоко сражались, вдруг кончатся патроны и заклинят автоматы.

И уже близко будет Красная Армия: уже затрубят тревогу фашистские сигнальщики и замашут флагами фашистские махальщики, и забурлят восстания в освежеванной, и откликнутся в сопредельных, где вдруг осознают звериную. И подполковницы, усилив охрану двумя инвалидами, будут истерично радировать полковникам, а те, с закатанными рукавами, огрызаться по-солдатски нервно и матерно.

Но не успеет красное закрасить коричневое. Стратегические стрелки движутся по картам крайне медленно. И тогда на поля опустится пепел: наши глаза, наши волосы, наши вещие сны; и над обугленной и растерзанной - прольется, чистая, как дождь, Sempre libera…

____________________________________________________________


«Die Fahne hoch! Die Reihen fest geschlossen!» (Знамена ввысь, бойцы ряды сомкнули...) - песня Хорста Весселя.

- Ach, wie schön! Sie haben ein wunderbares Allesschneidegerät! - Ах, как чудесно! У Вас прекрасный слайсер!

«...затрубят тревогу фашистские сигнальщики и замашут флагами фашистские махальщики...» - беззастенчиво украдено у  Аркадия Гайдара (Голикова).

Sempre libera - Giuseppe Fortunino Francesco Verdi, La Traviata

Тема подсказана моим другом marfinca давным давно, но проявилась в потоке сознания
только на днях.