156. Как Лиля и Ося Владимира Владимировича простили

Владимир Владимирович яростно поскрёб ногтями любимую дверь.

Ему открыли.

Он поспешно бросил морковку на любимый стол и стал читать:

Известно –

все псы

попадают в рай,

минуя Чистилище

и - Страшный Суд.

Их отправляют

туда -

ежедневно,

одним огромным

этапом,

прямо

в созвездие

The Hunting Dogs.

И там

они рыщут

тревожно и молча,

в метелях

космической пыли,

ожидая своей

минуты,

чтобы

вильнуть

хвостом

и лизнуть -

любимую руку.

И только потом -

успокаиваются,

резвятся

как дети

под Сердцем Карла1.

А иногда

бродят

задумчиво

и косолапо

по райским

кущам.

И вспоминают

Землю

и хлеба кусок

со стальными

иголками

на скользкой

каменной

мостовой.

Послушайте!

Вы когда-нибудь видели -

смертельно уставшую собаку?

- Нет! – яростно взвизгнула Лиля.

- Нет! – еще более яростно взвизгнул Ося.

- Нет? – вопросительно взвизгнул Владимир Владимирович.

И ушёл, и не появлялся неделю, но однажды вернулся.

Тихо вошёл в любимую дверь, тихо прочёл:

- Послушайте! 

Ведь, если звезды зажигают -

значит - это кому-нибудь нужно?..

И уехал, измученный, спать. Лиля и Ося его простили.

153. Русский человек на rendez-vous

Николай Гаврилович нерешительно вошел в комнату.

Он остановился на пороге и, приподняв шляпу, тихо сказал: «Простите, если я не вовремя, мадемуазель...»

Жюли погасила папиросу и сквозь слезы улыбнулась ему той особенной улыбкой, которую он пронесет в памяти до конца своих дней.

Он будет вспоминать эти губы в каземате Алексеевского равелина, у позорного столба на Мытнинской площади и в каторге Кадаинского рудника. Только эта улыбка озарит своим негасимым светом его серые беспросветные будни за частоколом Вилюйского острога.

- Помните, вы вчера говорили о крыльях? Крылья у меня выросли. Знайте же, я буду ваша!

- Боже мой, боже мой, так скоро! У меня голова кругом идет, я ничего сообразить не могу! Поймите, Жюли, я – государственный преступник.

Она бросилась ему на шею и зарыдала.

Николай Гаврилович силою разомкнул её руки, усадил на стул и нежно поцеловал в бледный лоб. Потом что-то нервно написал в открытом альбоме, сломал перо и вышел вон.

Жюли очнулась только тогда, когда его быстрые шаги были уже не слышны.

Она бросилась было за ним, но потом вспомнила, что едва одета и вновь бессильно опустилась на прежнее место.

Глаза её, минуту назад полные слёз, вдруг высохли и загорелись каким-то новым неровным пламенем.

- Хам... Какой же Вы хам, Николай Гаврилович, –  нежно сказала она и прочла еще раз, еле заметно шевеля губами: «Умри, но не давай без любви...»

19 мая 1864 года, когда сансон надломил подпиленный клинок шпаги  над головою Николая Чернышевского, неизвестная дама полусвета бросила на эшафот букетик голубых незабудок.

Фамильная сага

Частная жизнь Маяковского и Каганов-Бриков похожа на фамильную сагу с прологом в виде дневника нимфетки времени гормонального бунта. Пока Вова и Ося косили от армии в автомобильной роте, Лиля и Эльза бегали к гинекологам и учились стрелять. Мальчики были не в счет: Фёдор Шаляпин зазывал Лилю в собственную ложу Большого театра, Григорий Распутин обласкал её двенадцатилетние формы мутно-голубым своим взглядом, приглашая «попить чайку», блестящие офицеры пытались покончить с собой из-за неразделенной любви, а богемные юноши - подсели на кокаин.

Эльза Каган встретилась с Маяковским под портняжным столом и влюбилась в его наглые руки. Эти же руки, в это же время, любила и Соня Шамардина.

Лиля Брик - полюбила Облако в штанах. Она отвела его к дантисту и купила модный галстук. С тех пор Маяковский стал называть себя Щеном.

По мере развития сюжета и вовлечения главных героев в жизнь социума вампиров, дневник гимназистки понемногу превратился в эпический авантюрно-криминальный роман с элементами триллера, шифрованного эпистолярия, салонного секса, ужаса и людоедства, с неизменным вектором в сторону вселенского апокалипсиса. Здесь есть всё: романтика революции, утопия ренессанса, декамероновская чума, любовные интриги, красный террор, монстры Лубянки, выбитые зубы комкора Примакова, животный страх Луи Арагона и неопровержимые факты насильственной смерти основных персонажей.

Одной только Татьяне Яковлевой удалось избежать кровавой русской бани посредством белого платья с флердоранжем.

Русь слиняла в два дня. Самое большее - в три... Остался подлый народ.1

Который разбил головы собственным детям.

151. Как Федор Михайлович на воды в Эмс ездил

Федор Михайлович Достоевский не любил соотечественников.

Пребывая в России, он их еще как-то терпел, но за границей – просто на дух не выносил. Собственно, уже в вагоне его от них просто тошнило. Именно потому, отправляясь в путь, он всегда клал под язык мятную конфету, а потом отворачивался к окну или прикрывался газетой и глубоко задумывался над каким-нибудь неразрешимым для России вопросом: о крымских татарах, например.

Немцев просто-таки ненавидел за их козлиную упёртость и нежелание видеть в русском человеке просвещенного европейца. Чего бы его случайный попутчик, какой-нибудь булочник или мясник, сглупа или от скуки ни ляпнул - тут же начинал размахивать руками, рвать в ярости Berliner Tageblatt,  доказывать красномордому на плохом немецком, откуда есть пошла Земля Русская, о Рюриковичах, о силе русского оружия и прочая, прочая, прочая... Немец, понятно, в силу своего природного скудоумия и снобизма лишь учтиво улыбался да головой кивал, а сам, конечно же, на своём козлином стоял: мол, что ты несешь, варвар! Иди, иди... и не просто иди! Медведю сибирскому рассказывай!
Федор Михайлович, бывало, вконец выбьется из сил, в сердцах шляпу свою укусит и отвернется, а визави, как и прежде, без эмоций...

В общем, пока до Эмса доберётся, весь желчью изойдёт. Со зла за неделю в казино всю имеющуюся наличность спустит и сидит потом на воде и на хлебе, «Дневник писателя» редактирует, жало своё точит.

Словом, не нравились ему поездки в Эмс... 
Однако, весь бомонд, все хорошенькие барышни Европы в те времена со стаканчиками в руках вокруг этих колодцев хороводили: куда же, как ни в Эмс?

Как бы там ни было, никак не мог и не хотел понять Федор Михайлович особенностей немецкого национального характера, а потому - пару недель с грехом пополам проживет, и домой: душно мне в Европе, душно! Ну, и немцы к нему, понятно, без пиетета: дом, где он жил, выкрасили ядовито-жёлтой охрой и надпись, в силу козлиной своей упёртости, сделали соответственную:

In diesem Hause wohnte

der große russische Dichter

Fjodor M. Dostojewski

in den Monaten Juni u. Juli

des Jahres 1874.1

150. Михаил Задорнов и свободные Уши, или Две псевдонаучные теории

Однажды Михаил Задорнов нашел свободные Уши.

Ну, абсолютно свободные.

Красивые такие, розовые и неискушенные.

Посмотрел он на них опытным и циничным своим взглядом и говорит:

- Уважаемые Уши, а давайте-ка мы поговорим об этимологии русского слова «спина». Знаете ли Вы, каким образом оно произошло? Ну, пошевелите мозгами!

Уши пошевелили, чем смогли, но ответить так и не сумели.

И тогда Михаил Задорнов воссиял, как после третьей стадии панчакармы:

- Всё просто! Спи-на! Спать нужно на спине!

Уши пошевелили еще...  и возразили:

- Сдается нам, что Вы - неправы: русский язык XIII-XV веков испытывал сильнейшее влияние татарского. Именно это время и обязано рождению такого лингвистического феномена, как обсценная лексика. Вероятнее всего, слово «спина» произошло от повелительного русско-татарского отглагольного образования - «спинах». Постепенное развитие цивилизованной речи, а также жёсткий запрет на употребление матерной лексики со стороны Православной церкви – сделали свое дело: русский язык стал  свободнее от всякого рода офеней и привнесенной архаической иноземной матерщины, которая в современном русском языке - сохранилась лишь в качестве лексических атавизмов типа «гонинах», «терпинах», «смотринах», «дышинах», «держинах», «вертинах», «сидинах»  и «идинах».

141. Как Лев Николаевич Толстой с Эрнестом Лусталло беседовали

25 марта 1898 года граф Лев Николаевич Толстой вышел из коляски на Невском, недолго полюбовался закатом и направился в Михайловский манеж.

- А скажите, милейший, - обратился он к лакею, - где я могу найти господина Лусталло?

- Да как же, Лев Николаевич, - расстарался ливрейный - я Вас сейчас мигом и препровожу!

Аудиенция была недолгой, но визави расстались друзьями.

Эрнест Лусталло провожал графа лично и охотно отвечал ему в тон.

- А если ударили тебя по правой щеке, - назидательно говорил Толстой, - подставь левую...

- Вы даже не представляете, граф, как долго меня мучил этот вопрос! - возбуждённо перебил его Лусталло. Всё правильно: подставь левую, уйди под атакующую руку, а потом - хук правой в челюсть и в корпус!

128. Про медведя, который иногда был солдатом

Сергей Довлатов завтракал просто - чашкой кофе и сигаретой «Голуаз». Он был грустным, этот солдат, и был чем-то похож на медведя. А может быть,  это медведь был похож на солдата. Экзистенция сути не меняет.

Более всего в жизни этого медведя интересовали барышни, выпивка и литература. Барышням медведь тоже был интересен. Даже не сам медведь, а то, что он иногда мог превращаться в солдата.  Их не смущала его хромота, напротив – хромой медведь был даже в чем-то импозантен. В чем – ни одна барышня не могла толком объяснить ни себе, ни другим.

Иногда медведь превращался в боксёра и уже тогда - на свете не было ничего более грустного. 
Впрочем, если Довлатов не был пьян, он умело скрывал  свою хромоту. И тогда барышни были от него без ума. Они весело пили портвейн на брудершафт, конфузливо подставляли алые щечки-губки, щебетали про кафку-достоевского и даже не подозревали о том, что поутру солдат снова мог стать медведем. 
Представляете себе медведя с чашкой кофе и сигаретой «Голуаз» в подрагивающих лапах? 
Ну да, ну да... – откуда у Довлатова чашка? И тем более «Голуаз».

Однажды солдат женился. На Леночке, которую во сне упорно называл Машенькой.

Ну, что ж тут такого? В Чинья-Ворыке солдата тоже недолго называли Наташкой... Пока он не превратился в боксёра.

Как-то раз Лена вернулась домой, а в доме медведь, а на стене - клочок бумаги с крупно выведенным медвежьей лапой: «35 лет в дерьме и позоре» и тот самый нож, который он однажды отнял у охотника.

Так и должно было быть. Если есть медведь, обязательно должен быть и охотник.  А у охотника всегда есть нож. И если не медведь охотника, то уж тогда непременно – охотник медведя. Чистой воды диалектика.

Но Маша тут ни при чём. Маша – жертва вопиющего зла, разлитого в мире.

Однажды солдат привычно позавтракал чашкой кофе и сигаретой «Голуаз», а потом подумал: «Смысла нет...» и умер. И вновь стал медведем. И ушёл. Он и сейчас бродит там, в снегах Тиманского кряжа, и возвращаться уже не хочет.

123. Ken Kesey

Ken Kesey считал, что у настоящего хиппи должно быть две руки:

чтобы построить из ладоней домик и раскурить на ветру косяк,

чтобы есть мясо с ножа,

чтобы держать бутылку алкоголя.
Если настоящему хиппи - нестерпимо хочется, достаточно и одной.

Последние из Merry Pranksters умерли на острове Крит, в песчаных норах Маталы.

122. Бунин и Маяковский, как зеркало русской революции

«...Маяковский вдвинул стул между нами и стал есть с наших тарелок и пить из наших бокалов...» 
Иван Бунин «Окаянные дни»

- Вы меня очень ненавидите? - весело спросил он меня.

- Не только Вас, Идиот Полифемович, но и всю вашу братию, всю вашу прожорливую одноглазую сволочь из-за угла, всех ваших блядей и кровопийц, которые грабят, насилуют, пакостят в церквах. Будь моя воля, я бы Вас, вместе с Лениным и Горьким, на Лобном месте за яйца повесил...

- Отчего же непременно за яйца? – ухмыльнулся Маяковский.

- Дабы всякий хам, проходящий мимо, видел и знал: хаму – хамово.

121. Эротические фантазии Виктора Пелевина

Я целил в лицо, но в последний момент какое-то странное целомудрие заставило меня отклонить струю вниз.

Оглядев свой потемневший на груди френч, она пожала плечами.

- Vous êtes un idiot, - сказала она спокойно. - On doit vous enfermer dans une maison d'aliénés...

- Не Вы одна так думаете.¹

Однако... Я даже не предполагал, Анна, что Вы - такой полиглот.

--------------------------------------------------------

«Макмерфи Рэндл Патрик. 
Переведен органами штата из пендлтонской сельскохозяйственной исправительной колонии 
для обследования и возможного лечения. Тридцати пяти лет. Женат не был. 
Крест «За выдающиеся заслуги» в Корее - возглавил побег военнопленных из лагеря. 
Затем уволен с лишением прав и привилегий за невыполнение приказов. 
Затем уличные драки и потасовки в барах, неоднократно задерживался в пьяном виде, аресты за нарушение порядка, 
оскорбление действием, азартные игры – многократно, один арест за совращение малолетней...»*

Nurse Ratched : It’s all right, Nurse Pilbow. If Mr. McMurphy doesn’t want to take his medication orally, 
I’m sure we can arrange that he can have it some other way. But I don’t  think you’d like it, Mr. McMurphy…

Harding: Tell me, lover-boy, why didn’t you tell her to go fuck herself?
McMurphy: You want to bet?  I bet in one week I can put a bug so far up her ass she won’t know whether to shit or wind her wrist watch?¹

Cказал и сделал: так глубоко, что достал до самого горла.

А потом Кен Кейси - положил на мнение киноакадемии, на все пять Оскаров, подал в суд и выиграл дело. 
В общем, Саул Заентц, Майкл Дуглас, Милош Форман, Лоренс Хаубен и Бо Голдман едва успели добежать до туалета.

116. Аввакум. Искушение первое.

Господи прости! И ты, батюшка, не гневись...

«Егда еще был в попех, прииде ко мне исповедатися девица, многими грехми обремененна, блудному делу и малакии всякой повинна; нача мне, плакавшеся, подробну возвещати во церкви, пред Евангелием стоя. Аз же, треокаянный врач, сам разболелся, внутрь жгом огнем блудным, и горько мне бысть в той час: зажег три свещи и прилепил к налою, и возложил руку правую на пламя, и держал, дондеже во мне угасло злое разжение, и, отпустя девицу, сложа ризы, помоляся, пошел в дом свой зело скорбен. Время же, яко полнощи, и пришед во свою избу, плакався пред образом господним, яко и очи опухли, и моляся прилежно, да же отлучит мя бог от детей духовных, понеже бремя тяжко, неудобь носимо. И падох на землю на лицы своем, рыдаше горце и забыхся, лежа; не вем, как плачю...»^*
 

И очнулся с разбитою рожей, ан бесы не отступают, искушая, мя, блядинаго сына, на тля и пагуба, на рукоблудия греховныя, и уд срамной паки восстал, принуждая ко греху. Аз же, осеня себя крестом, молил владыку: «Настави мя, грешнаго, на пусть истинный и избави от беса полуденнаго и полунощнаго, и уйми дурака тово!»  Егда ж аз прибрел к Настасье Марковне и в горницу вошед окаянный, от греха воняя, снова бес во мне вздивиячился и рече языком моим гугниво: «Разоблачись, жене!» И вошел в чрево ея.  А Марковна кричит: «Что ты, батько, меня задавил!» На меня, бедная, пеняет, говоря: «Долго ли муки сея, Петрович, будет?» И я говорю: «Марковна, до самыя смерти!»  
«Рекох, и паки реку: аз есмь человек грешник, блудник и хищник, тать и убийца, друг мытарем и грешникам и всякому человеку лицемерец окаянной... В день века вси жо там познают соделанная мною – или благая или злая...»

108. Иосиф и Харон

1 февраля 1996 года Харон взял на борт нервного пассажира в клетчатом пиджаке. Лик его был мрачен. Всё хлопал себя по карманам да время от времени бормотал в диктофон нечто странное: «...это та же вода, что несла крестоносцев, Байрона, Пруста, Гольдони, Вивальди...» И вновь - по карманам.

- Да угомонись ты! – прикрикнул Харон.

- Я убью тебя, лодочник! Поворачивай, пидор, назад! Я передумал, я возвращаюсь!

- Ты плохой еврей, Осип. Ты очень плохой еврей. Navigare necesse est, vivere non nocesse.¹ И не забудь выплюнуть монету на том берегу - дикция у тебя никудышная.

100. По мотивам киноповести Василия Шукшина¹

- Ну? – спросил весело Егор. – Что закручинилась, зоренька ясная? Давай-ка, споем лучше!

- Господи, до песен мне...

Егор не слушал её.

- Давай я научу тебя... Хорошая есть одна песня. –

И Егор запел:

Yesterday,

All my troubles seemed so far away...

- Да я знаю! –сказала Люба.

- Ну? Ну-ка, поддержи. Давай:

Now it looks...

- Егор, - взмолилась Люба, - Христом Богом прошу, скажи, они ничего с тобой не сделают?

Егор стиснул зубы и молчал. Он знал, что - сделают.

- Всё будет хорошо, - четко и раздельно сказал Егор. – Клянусь, чем хочешь... всем дорогим. Давай песню. – И он запел первый:

Yesterday,

All my troubles seemed so far away...

Now it looks as though they're here to stay

Oh I believe in yesterday...²

Люба поддержала, да так тоже хорошо подладилась, так славно, на минуту забылась, успокоилась.

Из-за плетня на них насмешливо смотрел Петро.

- Спишите слова, - сказал он.

______________________________________

^{1 - Василий Шукшин, "Калина красная" (с),}

^{2 -} John Winston Ono Lennon, Sir James Paul McCartney (с)

99. Джеймс Джойс

Детям капитана Тюлюбаева

Джеймс Августин Алоизиус Джойс родился в Дублине в 1882 году, в самом центре борьбы за гомруль¹. Его отец Джон никак не мог оправиться от смерти вождя ирландских националистов Парнелла и сыну завещал не оправляться. В общем, юноша рос хилым, вредным, затравленным, конфликтным, эпатажным, в непримиримом размежевании с национальной литературой. Юбку надеть наотрез отказался, дедову волынку изрубил топором, зато купил мягкую шляпу, золотые запонки, дорогую трость и этой тростью сам себя изгнал из Ирландии. Жил в Триесте, в Париже, в Риме, в Цюрихе, там же ностальгировал и обличал. При жизни - никто его творчество не оценил и не понял. Не успеют цензоры, редакторы, издатели заполучить желанную рукопись, как тут же норовят её осудить за порнографию и публично сжечь, а пепел с высоты в 320 футов развеять. Хватило бы, конечно, и двухсот, но англичане народ упертый – подавай им Биг-Бен и точка. Либерально настроенные круги настаивали на том, чтобы бросать пепел в Темзу, у подножья возвышенности Котсуолд, но консерваторы всегда побеждали, потому что их больше было и порнографические нюансы они, в силу своей аристократичности, тоньше чувствовали. Так и прозябал великий писатель в вечной депрессии. Золотые запонки его больше не радовали, бордели не вдохновляли, Нора² - просто достала, Амалия³  - еще больше извечным желанием прогулок на Cimitero israelitico.⁴  Мизантропствовал, эстетствовал, экзаменовал человека на предмет человечности, любому готов был горло порвать. Только Всеволод Вишневский смог его однажды утешить. Говорит: «Дорогой товарищ Джойс, советские читатели Вас любят и знают, в подлиннике читают, мы вас первыми на грузинский перевели!» Всё звал в Россию, на каналы и лесоповалы, золотые рудники от имени правительства обещал, а Илья Эренбург - время от времени шляпу с него срывал и пытался волосы взъерошить, чтобы настроение улучшить. Джойс злился, советских писателей избегал, а те его выслеживали при помощи товарищей в штатском, в кафешантаны тащили за полы пиджака, всё норовили за него заплатить. Но Джойс был человеком не робкого десятка: однажды, как треснул Вишневскому в зубы, а у Эренбурга шляпу отобрал и публично съел. С тех самых пор Джойса в Советском Союзе не переводили: ни на абхазский, ни на татарский, ни на коми-пермяцкий. Хотели к столетию со дня рождения подсуетиться и чего-нибудь напечатать, но тут война – не до Джойса, - на Эренбурга бумаги не хватало: он ведь писал много и часто... и съеденную шляпу Джойсу простить никак не мог.

98. Максим Горький

Неизвестный советский писатель Алексей Пешков был хорошо известен на Лубянке. И не только потому, что его сын Максим писал оперу. Оперу тогда писали все: многочисленные друзья, знакомые, домочадцы, товарищи по несчастью. А как же иначе: родился, жил, шпионил, умер в одно и то же время, в одной и той же стране – товарищ по несчастью. И кому же еще писать? Только товарищ и может раскрыть неповторимый образ Буревестника во всей его полноте. В общем, там, на Лубянке, эти сочинения читали, а потом сочинителям оценки ставили, кому - с крестиком, кому - со звездочкой, кому с плюсом: «пять по рогам, пять по ногам».  Самый главный его товарищ и, можно сказать, друг и соратник – Владимир Ильич - любил с ним поболтать о будущем Мировой Революции, о литературе, о русском мужике, о пролетариате, об интеллигенции. Засидится у него, бывало, водки напьется, чаю крепкого, «Апассионатой» заслушается... Потом вытолкают в шею всех слуг, Екатерину Павловну и Исайю Добровейна, всех – в сад, на мороз, только двух чекистов на выходе оставят, и ну, тет-а-тет, правду-матку друг другу резать. Нарежутся, устанут, еще водочки выпьют, чаем с медом побалуются, а потом дурачатся, как ребята малые, кричат дуэтом: «И не жужжим!»

Однако Владимир Ильич тонко время чувствовал, достанет свой золотой брегет из жилетного кармана, чаю глотнет и говорит: «Сегодня - рано, а завтра – поздно. Надо ночью и втихаря...» Горький заведет свою старую песню про совесть, про чистые руки, про ответственность перед Историей, а Ильич его ласково за грудки возьмет, снизу вверх глазками злыми зыркает, перегаром  дышит настойчиво и непримиримо:

- Слушаю ваши россказни, батенька, и боюсь: ничегошеньки-то Вы  не успеете написать и станете еще более неизвестным! О здоровье Вы нимало не заботитесь, а здоровье у вас - швах. Валяйте за границу, в Италию, в Давос... Не поедете - вышлем. Так что выбирайте, сладкий Вы мой: аэроплан в Иркутск, «философский пароход», шоколадные конфеты или Капри. Ну, мне пора, надо еще успеть с этой сволочью поквитаться.

Кашне уже на ходу заматывает, бормочет себе под нос что-то невнятное, типа: «Уж мы их душили-душили, душили-душили...» Потом прыгнет в автомобильчик, и говорит: «Гони, Марк, в Смольный!» А Бернес ему отвечает: «Владимир Ильич, как же - в Смольный? ведь мы – в Москве!» А тот его обнял, щетиной рыжей в шею кольнул: «Ах, дорогой Марк, если бы Вы знали, mir ist so schwindlig!¹ А Максимыч, ей богу, дурак! Был бы умный, - уже давно бы грыз бриллианты, распутничал с балеринами и катался в самых лучших автомобилях! Гони, Марк, гони! Дураков на Руси - не меряно!»

_____________________

^{1 - так кружится голова (нем.)}

89. Как Лев Толстой Марселя Пруста предвидел

Марселю Прусту не досталось Нобелевской премии, зато ему досталось предвидение русского графа, а это – две вещи несравнимые.  Будучи деспотом, этот граф измучил не только своих героев и своих близких. Толстой до изнеможения измучил Пруста. Он довел его до истерики, до отрицания Бальзака¹. А Бальзак, в свою очередь, стал отрицать литературную критику, назвав её ржавчиной, что разъедает молодые души. А молодые души... а им - вообще все пофигу, кроме секса, пицы и хип-хопа.

Носики втихаря пробираются в русские тайны Парижа и гадят там, гадят на чужих могилах.

84. Как Николай Васильевич повесть закончил

Николай Васильевич взял в руки перо и начертал последнюю фразу: «Козаки живо плыли на узких двухрульных челнах, дружно гребли веслами, осторожно минали отмели, всполашивая подымавшихся птиц, и говорили про своего атамана». Он на мгновенье задумался. Что можно добавить к повести сей, светлой и печальной, пропитанной кровью христианской? Обласкал губами перо и с силой встряхнул его над листом, разбросав кляксы по белому полю. Самая жирная пришлась на последнее предложение. Ах, что за чудная вышла клякса! Покажи ту кляксу козаку, непременно плюнул бы он, перекрестившись, и немедленно выпил бы осьмуху водки у первой шинкарки!

Гоголь смахнул вдохновенную слезу, прошелся по светлице, вынул пиратский диск, что на днях привез ему с одесского Привоза знакомый дьячок, и на коем было криво выведено черною контрабандною краской - «Хор Турецкого», нажал «play»...

Взор его затуманился: «Славно спивают! Как же славно спивают, бисовы дети!»

83. Как Сан Саныч Елены Сергеевны домогался

Любому человеку чудачества свойственны. Булгаков, к примеру, любил писать при свечах или при свете пятилинейной керосиновой лампы. Лампочки Ильича к тому времени уже не только московские дома, но и улицы освещали: не только на Тверской, но даже на Божедомке и в Марьиной Роще плафоны развесили. А ему электричество без надобности. Придет, бывало, к Первому секретарю Союза писателей¹ и говорит: «Сан Саныч, давай червонец, пожалуйста, керосинку буду покупать...» А Булыге тот червонец и самому не лишний, потому как писательскую казну уже давно со своей попутал. Долго сомневался, курил нервно, по кабинету бегал, сейф зачем-то открывал, ордера на арест собратьев по перу визировал, занятость изображая, но, в конце концов, давал. Бумажник достанет, долго и нежно купюры перелистывает, выбирая самую измятую и засаленную, потом нерешительно Михаилу Афанасьевичу протянет, и говорит: «Только из уважения к Вашему таланту».

На самом же деле, только свой талант он и уважал, да еще - талант товарища Сталина. Без сомнений и колебаний боролся товарищ Булыга с троцкистами и уклонистами всех мастей,  за что и дали ему орденок в 1939-ом. 
В-а-а-жным стал. «Я, - говорит, - теперь кавалер! Я - партизан и железняк, я - Колчака бил, я - кровь свою литрами проливал за Советскую власть! Имею я право на советскую водку и на советскую женскую любовь в ненормированных количествах? Так подать всё немедля сюда!» Куражлив был, любвеобилен, честолюбив, считал, что обаяние его безгранично, а век - бесконечен.

Всё хотел на умирающего Булгакова посмотреть и будущую вдову глазом обласкать, но так и не решился. Федина послал, чтобы он оценил ситуацию. Тот приехал, принюхался - гробом пахнет, на цырлах назад – доложить: мол, вот-вот...²  Но на похороны так и не пришел: письмо Елене Сергеевне написал, что де не терпящие отлагательства, что уважает бесконечно, что наследие трепетно сохраним. В тот же день распорядился - закопайте прах Мастера на престижном Новодевичьем. Не за так, а пользы для: мертвое – мертвым, живое – живым. И ведь как в воду глядел: сердце женское – мягкое, отходчивое, в привязанностях постоянное, но в чувствах нетвердое. На всё способно это женское сердце во имя, даже на глупости. Вот и растаяло, обольщенное³, в надежде на лучшую долю опальных рукописей, тех самых, которые не горят.

Первым подписал «Мастера и Маргариту» в набор Константин Симонов, спустя 10 лет после смерти Фадеева⁴.