153. Русский человек на rendez-vous

Николай Гаврилович нерешительно вошел в комнату.

Он остановился на пороге и, приподняв шляпу, тихо сказал: «Простите, если я не вовремя, мадемуазель...»

Жюли погасила папиросу и сквозь слезы улыбнулась ему той особенной улыбкой, которую он пронесет в памяти до конца своих дней.

Он будет вспоминать эти губы в каземате Алексеевского равелина, у позорного столба на Мытнинской площади и в каторге Кадаинского рудника. Только эта улыбка озарит своим негасимым светом его серые беспросветные будни за частоколом Вилюйского острога.

- Помните, вы вчера говорили о крыльях? Крылья у меня выросли. Знайте же, я буду ваша!

- Боже мой, боже мой, так скоро! У меня голова кругом идет, я ничего сообразить не могу! Поймите, Жюли, я – государственный преступник.

Она бросилась ему на шею и зарыдала.

Николай Гаврилович силою разомкнул её руки, усадил на стул и нежно поцеловал в бледный лоб. Потом что-то нервно написал в открытом альбоме, сломал перо и вышел вон.

Жюли очнулась только тогда, когда его быстрые шаги были уже не слышны.

Она бросилась было за ним, но потом вспомнила, что едва одета и вновь бессильно опустилась на прежнее место.

Глаза её, минуту назад полные слёз, вдруг высохли и загорелись каким-то новым неровным пламенем.

- Хам... Какой же Вы хам, Николай Гаврилович, –  нежно сказала она и прочла еще раз, еле заметно шевеля губами: «Умри, но не давай без любви...»

19 мая 1864 года, когда сансон надломил подпиленный клинок шпаги  над головою Николая Чернышевского, неизвестная дама полусвета бросила на эшафот букетик голубых незабудок.

113. Девушка и смерть

Однажды Харбин пришел к Cтарику Рабиновичу и спросил без обиняков:

- Скажите, Старик, отчего женщина конца девятнадцатого, начала двадцатого - была столь экзальтированна, пафосна и революционно-чувственна? Чем увлекал её ураган Революции?

Зачем Геся Гельфман и Софья Перовская покусились на Александра Романова, а Фрума Фрумкина на генерала Новицкого? Во имя чего Маня Школьник бросила бомбу в черниговского губернатора Хвостова, а Вера Засулич стреляла в градоначальника Трепова? Зачем Фейге Ройдман - Сердце русской революции? Почему Татьяна Леонтьева, стреляя из браунинга в Петра Николаевича Дурново, попала в безвестного рантье Шарля Мюллера?

Чем так жить – лучше, чтобы кто-нибудь умер? Ужели ритмы этапа колодников слаще других известных ритмов? 
Или хороший динамит - лучше хорошего оргазма?

Анна Распутина, Зинаида Коноплянникова, Мария Спиридонова, Анастасия Биценко, Александра Измайлович, Ревекка Фиалка, Дора Бриллиант, Вера Фигнер, Евсталия Рогожникова, Рашель Лурье... Имя им – Легион.

Романтика революции умерла молодой. Не смешите меня, Старик: Красные бригады, Народный фронт освобождения Палестины, Kurdistan Worker's Party, «Тигры Освобождения Тамил Илама», Kommando der Roten Armee Fraktion и Японская Красная Армия - это нечто другое. Неизменным остается одно – дама, влюбленная в Смерть, женщина, у которой между двумя ударами сердца - больше времени, чтобы прицелиться, и которую, согласно технологии антитеррора, уничтожают первой. Лейла Халед, Ульрике Мейнхоф, Маргерита Кагол, Фусако Шигенобу, Патти Херст, Магдалена Копф...

Старик, Саддам поставил памятник Шиназ Амури в центре Багдада, мне кажется – она чем-то похожа на Юдифь.

 

91. Упыри. Хроники охоты.
 





(в монологах, диалогах и документах)

 - Что это горит там, тятя?
- Пламенная революционерка Фаня Каплан...

  (из неродившегося анекдота)

Обращение ВЦИК

30 августа 1918 года,  22 часа 40 минут.

«Всем Советам рабочих, крестьянских, красноармейских депутатов, всем армиям, всем, всем, всем. Несколько часов тому 
назад совершено злодейское покушение на товарища Ленина... На покушения, направленные против его вождей, рабочий 
класс ответит... беспощадным массовым террором против всех врагов Революции...»¹

Официальный бюллетень № 1

30 августа 1918 года, 11 часов вечера

«Констатировано 2 слепых огнестрельных поранения; одна пуля, войдя над левой лопаткой, проникла в грудную полость, 
повредила верхнюю долю легкого, вызвав кровоизлияние в плевру и застряла в правой стороне шеи, выше правой 
ключицы; другая пуля проникла в левое плечо, раздробила кость и застряла под кожей левой плечевой области, имеются 
налицо явления внутреннего кровоизлияния. Пульс 104...»²

 - Я изначально настаивал на серебряной пуле, - горячился Семенов. - Я настаивал, товарищ Янкель!

- Оставьте, Семенов, ваши суеверия, - нервно перебил его Свердлов, - дело сделано. Неважно как... 
Чем хуже, тем лучше! Немедленно в Горки его, вместе с Наденькой!

 Кремль, 3 сентября 1918 года, в 16 часов пополудни Фанни Каплан была расстреляна комендантом Кремля Павлом 
Мальковым вприсутствии большевистского поэта Демьяна Бедного3.
 «Осень 1918 года... В Кремле в течение двух дней от испанки умерли три женщины4... Владимир Ильич находился за 
городом на излечении после тяжелого ранения. Получив известие о смерти женщин, он выразил самое душевное 
соболезнование семьям и сделал все распоряжения об оказании им помощи. ...Той же испанкой заболел Я. М. Свердлов. 
... Надо было видеть, как был озабочен Владимир Ильич. В это время он уже жил в Кремле. Несмотря на предупреждения 
врачей о том, что испанка крайне заразна, Владимир Ильич подошел к постели умирающего и посмотрел в глаза Якова 
Михайловича. Яков Михайлович затих, задумался и шепотом проговорил: «Я умираю. Прощайте...»5

- И забинтуйте ему голову, - сказал Ильич, - иначе никто не поверит, что Яков Михайлович сгорел 
в пламени революции⁶...

Сталин, танцуя лезгинку в своем кабинете:

 - Адын - савсем одын, адын - савсем адын! Феликс и Троцкий не в счет... Падажди, Коба, а Бухарин?
Сталин в задумчивости раскурил трубку, прижал мундштук правым клыком: 
- Бу-ха-рин... Бу-харин.

82. Последняя любовь Бориса Савинкова

Она почувствовала нечто тупое и горячее, безжалостно входившее в нежную плоть. Вся её жизнь вдруг пронеслась перед глазами: Сорбонна, Гранд Опера, площадь Согласия и Бурбонский дворец, Шатле и Montmartre, Версаль, Пале-Рояль... Борис Викторович побагровел:

- Это Вам за предательство, за предательство, за предательство!

Протяжный женский стон вылетел из открытой форточки внутреннего двора, на мгновение повис в воздухе, потом ударился о кирпичные стены, запрыгал, как детский мяч, расплющился на мокром камне.

- Кончено, - сказал Длинный.

- Какой же Ви циник, товарищ Дзерьжиньский! – после недолгой паузы медленно выговорил Усатый, и, глядя себе под ноги, уже не в тему добавил, - ...Какой харощий бетон. Должно бить, и отмивается легко?

Борис Викторович бережно снял с плеч белые ноги, нежно поцеловал её живот, мелко засмеялся:

- В душ - я первый... Прикройтесь, друг мой, эти стены имеют не только уши, но и глаза...

Прощаясь, он нежно притянул её к себе, погладил волосы, произнес полушепотом:

- Какая же Вы дура, Эмма¹... Передайте привет Саше и, пожалуйста, не приходите ко мне в эти... – он старательно подбирал слово и никак не мог подобрать  –  ...в эти окаянные дни. Вы ведь знаете: я не выношу запаха крови.

Любовь Ефимовна знала, что Савинков² лжет. Ничто в мире не возбуждало в нем большего интереса к жизни, чем запах крови и запах смерти.

71. Батька Махно и матушка Галина

В момент очередного разочарования в перспективах русского анархизма, Агафья Кузьменко¹ в сердцах бросила на пол пачку брошюр с работами Бакунина² и уже собиралась хлопнуть дверью, как услышала позади бешеный окрик: «Подыми, сука, не то я тебе на месте кровя пущу!» Она подошла ближе, сверху вниз посмотрела на невзрачного хлопца, который с трудом удерживал маузер, погладила его по голове, застегнула верхнюю пуговицу неопрятного френча, привычно достала из рукава белый батистовый платок, намереваясь вытереть ему нос, но визави так яростно сверкнул глазами, что она - не решилась. Агафья вовсе не подозревала, что судьба свела её с человеком, приговорённым к смертной казни через повешенье, отсидевшим 9 лет в Бутырской каторжной тюрьме и всерьёз намеревавшимся поставить раком мать Рассею. Махно смотрел на её телеса и думал о своём: «Попал ты, Нестор, как кур в ощип. Пристрелить ея или возлюбить?» Агафья понимающе ответила ему ласковым прищуром: «Не тебе решать, дурачок...» В общем, стали жить-поживать, разбойничать под чёрным знаменем, биться за народную волю...

Поначалу был ласковым, заботливым, скромным – соответственно прозвищу³, которое привязалась к нему ещё с кичи, потом – вошёл во вкус классовой борьбы: митинговал, кровушку лил, громил австрияков, белых, красных, жовто-блакитиных, поставил на уши всю Незалежную. Однако всё чаще по ночам смотрел на Чумацкий шлях⁴, а наутро уходил в запой и начинал разборки по поводу «чистоты и святости повстанческого движения». Бродил пьяный и одинокий по улицам Гуляй Поля с гармошкой и с расстегнутой кобурой. Галю не слушал: пел, танцевал, матерился. В Святодуховке в куражах разбросал по ветру всю бригадную казну, подрался с Каретниковым, хотел пристрелить Попова⁵.

60. Кто и как взлохматил казну Саввы Морозова

Тимофей Саввич Морозов не раз говаривал своему отроку: «Саввка, не якшайся с голодранцами, не то я тебе прокляну! Ты же, сукин сын, весь капитал, нажитый кровью и потом, по ветру пустишь! Всё наше семейство под монастырь подведёшь! Придушить тебя, щенка, пока ты дел не натворил!» Однако силы были уже не те, и когда старый хозяин тихо скончался на своей крымской даче, Савва Тимофеевич Морозов унаследовал отцовский капитал, а вместе с ним и Никольскую мануфактуру.

Сердце у него было большое и доброе: ещё в Кембридже, бывало, увидит будущих лордов, синих от холода и овсянки, наберёт на рынке пирогов с ливером да картошкой, с яйцами да с рыбой, кофею, чаю три термоса купит, накормит их до отвалу, по стакану грога поднесет, а те потом, конечно, не на лекции, а в бордель отправятся, кровь свою застоявшуюся разгорячить. Так и спасал Савва Тимофеевич будущее британской демократии. Потом, конечно, в России часто их вспоминал, все посмеивался: «Кормить студента надо лучше, чтобы он о науках думал, а не о том, как изжогу победить!» Филантропствовал. Меценатствовал. Увлекся идеями Кости Алексеева* о народном театре. Денег не жалел! Там же, во МХАТе совратил актрису Марию Андрееву** – жену сенатора Желябужского. Накачается шампанским, завалит всю гримёрку цветами, сигарой дымит ей в лицо: «Поедем, Машка, в нумера! Я уже и цыган заказал!» Утром проснётся: ни денег, ни цыган, ни Машки, ни золотого «Брегета» - одна только головная боль... Наивен был, как ребёнок. Ни сном, ни духом - об этой Машке, сутенёром которой был Лев Борисович Красин и которую Ильич называл «товарищ феномен»... В общем, попал Савва, как кур в ощип! Пролетарский писатель Максим Горький однажды приехал к нему домой, на Спиридоновку, и говорит: «Ты, Савва, давай-ка, не жадничай, отстегни – на большевистский общак, Ильичу отдохнуть надо, подлечиться, ты же знаешь, он привык жить широко!» Тут Морозов не сдержался и послал Алексея Максимовича по матушке: «И лысому передай: ни копейки, сучий потрох, больше не получит!» В общем, всех послал, и Андрееву тоже, а сам в Канны уехал - отдохнуть. Он и не знал тогда, что на руках у Машки уже был украденный страховой полис на 100 тысяч рублей золотом по случаю смерти клиента, который он сам же в куражах когда-то подмахнул. Вот тут-то и настигла его неминуемая кара от руки гегемона: 13 мая 1905 года в Hotel Royal на  rue du Midi прогремел револьверный выстрел.

___________________________________________________________________________

* Костя Алексеев - настоящее имя создателя МХАТа К. С. Станиславского.

** Он её потом Горькому отдал. «Бери, - говорит, - Буревестник, тебе – нужнее! Да и надоела мне ея «нежная белизна»... У меня таких – до Москвы раком не переставишь!»

45. Лев Троцкий и  Рамон Меркадер

20 августа 1940 года Лев Давыдович Троцкий как обычно сидел в своем кабинете и привычно работал с документами Четвертого Интернационала. В дверь постучали.

- А, это Вы, Ледоруб? – не оборачиваясь, привычно пошутил Бронштейн.

- Это я – Р-р-рамон Меркадер... – привычно поправил Бронштейна будущий Герой Советского Союза.

44. Как Лев Давыдович с Сергеем Александровичем беседовали

Привели как-то Сергея Александровича Есенина на беседу со Львом Давыдовичем Троцким. Есенин ему и говорит: «Я ведь – божья дудка, пишу, как дышу...» Бронштейн глазки свои дьявольские, злющие и ненавидящие под пенсне прищурил и подумал: «Ну, брат, что-что, а твою-то дудку мы сломать сумеем...»

15. Ильич – Маразму:

- До этого Данте настоящего Алигьери в итальянской литературе не было...

14. Ильич – Феликсу:

- Какая глыба! Какой матёрый человечище! Мозг нации! А ведь засади этот Мозг в кутузку, хотя бы к вам, на Лубянку, и сразу станет ясно, батенька, что вовсе это не мозг, а говно...