103. Дядя Ваня (по мотивам пьесы А. П. Чехова,
с элементами порнографии, только для половозрелых)
Сцены из деревенской жизни - в двух действиях, без антракта и буфета.
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА И ИСПОЛНИТЕЛИ
Серебряков Александр Владимирович, отставной профессор, мужчина, похожий на Владимира Зельдина.
Елена Андреевна, его жена, 27 лет; женщина, похожая на Ирину Мирошниченко.
Софья Александровна (Соня), его дочь от первого брака; женщина, похожая на Ирину Купченко.
Войницкий Иван Петрович, человек, похожий на Иннокентия Смоктуновского и Станислава Любшина одновременно.
Астров Михаил Львович, врач; человек, похожий на Сергея Бондарчука.
Марина, старая няня, типичное русское лицо без изысков.
Работник, похмельный маргинал.
Харбин, человек, который когда-нибудь умрёт от необъяснимой тоски.
Михалков-Кончаловский Андрей Сергеевич, звезда Голливуда, режиссёр-постановщик.
Анастасия Вертинская, актриса; женщина, которая молчит.
Вячеслав Шалевич, актёр; импозантный мужчина, который много и задумчиво курит.
Исполнители – два киллера, мрачные люди профессион де фуа.
Мэрилин Монро – блондинка в униформе медсестры.
Действие происходит в усадьбе Серебрякова.
Хмурое утро. Солнце - то ли еще не встало, то ли уже не встанет.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Марина. Может, водочки выпьешь?
Астров. Нет. Я не каждый день водку пью. Затягивает эта водка и эта жизнь. Кругом тебя одни чудаки, сплошь одни чудаки; а поживешь с ними года два-три и мало-помалу сам, незаметно для себя, становишься чудаком. Неизбежная участь. Я стал чудаком, нянька... Поглупеть-то я еще не поглупел, бог милостив, мозги на своем месте, но чувства как-то притупились. Ничего я не хочу, ничего мне не нужно, никого я не люблю...
Харбин. А мне налей, матушка, в качестве утреннего декокта. Мерзко на душе. Авось, она мне сердце согреет.
Астров. Пустое, милостивый государь, не согреет, поскольку согреть возможно только живое. И прочих не согреет. Ущербных духом, тщедушных телом, больных на всю голову! Будь я писателем, непременно бы взялся за книжку «Хроники идиотизма» и всех вас, милостивые государи, - к себе в герои. Вообще же, в нашем случае, в конкретном случае алкогольной зависимости, речь может идти только об определении клинической ситуации и формы, коих всего восемь - альфа, эта, йота, каппа, ипсилон, гамма, дзэта, дельта, в трех стадиях – церебрастеническая, энцефалопатическая, частичное слабоумие. Ну, да вам этого знать не нужно, пейте себе! Почти пять литров среднестатистического спирта на каждого русского человека, включая новорожденных младенцев и стариков на смертном одре - это вам не фунт изюма. Я бы всем вам, и себе в том числе, прописал грязевые ванны, очень помогают, господа: к земле привыкаешь...
Харбин. Какой же Вы циник, доктор, ничего святого! Энцепалофатическая!
Астров. Энцефалопатическая. Не забивайте себе голову, ибо не мусорная яма, думайте о сакральном. И пейте, пейте ужо!
Харбин поспешно и судорожно пьет большими глотками. Входит Войницкий.
Астров. Еще один Russian Patient. Выспался?
Войницкий. Да... Очень. (Зевает.) С тех пор, как здесь живет профессор со своею супругой, жизнь выбилась из колеи... Сплю не вовремя, за завтраком и обедом ем разные кабули, пью вина... нездорово все это! Нехорошо!
Астров. Вы умрете от цирроза печени. Лет через пять. И Вам бы – грязевые ванны...
Войницкий. Побойтесь Бога! Мне нельзя через пять. Этот бездарный режиссер настолько всё запутал в нашем семействе, что за пять - мне не расхлебать... (смеётся, довольный собственным каламбуром)
Астров. И режиссеру – грязевые ванны.
Войницкий. Вы вот всё юродствуете, а между тем, Андрей Сергеевич - интереснейший феномен: на днях учил русский народ водку пить! Дескать, гранёный стакан надо непременно в пять глотков осушить, не больше - не меньше. А по поводу диеты и воздержания заявил буквально следующее: «Диета - это не то, что ты ешь, а то, что ты не ешь, воздержание - это не то, что ты пьешь, а то, что ты не пьешь»
Астров. Тяжёлый клинический случай.
Слышны голоса; из глубины сада, возвращаясь с прогулки, идут Серебряков, Елена Андреевна и Соня.
Астров. Расскажи-ка что-нибудь, Иван Петрович.
Войницкий (вяло). Что тебе рассказать? Все старо. Я тот же, что и был, пожалуй, стал хуже, так как обленился, ничего не делаю и только ворчу, как старый хрен. Моя старая галка, maman, все еще лепечет про женскую эмансипацию, одним глазом смотрит в могилу, а другим ищет в своих умных книжках зарю новой жизни. Профессор по-прежнему от утра до глубокой ночи сидит у себя в кабинете и пишет, пишет какую-то фигню...
Астров. Профессору – непременно грязевые ванны.
Пауза.
Войницкий. Мне сорок семь лет. До прошлого года я так же, как вы, нарочно старался отуманивать свои глаза вашею этою схоластикой, чтобы не видеть настоящей жизни, - и думал, что делаю хорошо. А теперь, если бы вы знали! Я ночи не сплю с досады, от злости, что так глупо проворонил время, когда мог бы иметь все, в чем отказывает мне теперь моя старость!
Соня. Дядя Ваня, скучно!
Астров. Всем – грязевые ванны, господа.
Входят Михалков-Кончаловский, Анастасия Вертинская и Вячеслав Шалевич. Вертинская и Шалевич садятся в отдалении, молчат. Михалков-Кончаловский нервно ходит по комнате.
Михалков-Кончаловский (скороговоркой с хрипотцой) Добрый день, господа, добрый день. Как вам понравился сценарий моего «Одиссея»? На Западе критика от него без ума! В Голливуде о нём только и говорят. Дескать, 45 миллионов, 45 миллионов... Да, тьфу на эти 45 миллионов. Дело не в деньгах. Спилгер недавно подошел и спрашивает: «Ну, что, брат Андрон?» А я ему отвечаю: «Шумим, брат, шумим!» Ему, конечно, не понять, – отчего же мы шумим? почему русскую интеллигенцию мучают извечные вопросы: куда идти? что делать? кто виноват? Американцам в голову не придет думать о судьбах Отечества. Русский человек, а художник тем паче, обречен на подвиг осмысления. Я – консерватор и реакционер, господа, и не боюсь в этом признаться. Самая главная реформа, которая должна произойти в России, - реформа национального самосознания. Это Петр I пытался сделать, а потом Ленин. Только они не понимали, что это надо делать не при помощи политики. Они многого не понимали! Казалось бы, какие глыбы, какие умы, какие человечищи а, ей богу, как дети малые.
(Наигранно патетически) «А о Петре ведайте, что жизнь ему не дорога; жила бы и цвела Россия» Наивно, господа! Что жизнь человеческая возложенная на алтарь, что миллионы жизней? Что политика? Культура определяет политику, а не наоборот! Исходя из культуры, и надо изменять сознание. Мы - заметная фамилия и в этом государстве, и в этой культуре. По сути, мы, Михалковы и Кончаловские и есть... что? Правильно: КУЛЬ-ТУ-РА... Мы уже остались в истории не только благодаря мне и Никите, я говорю о папе и Петре Кончаловском...
Астров. Погодите-погодите, милостивый государь, куда это вас понесло! Культур-мультур... Экий Вы невоздержанный господин! В смысле недержания паузы и словесного поноса. Вы бы лучше помолчали, ибо молчание – золото. Посмотрите вон на Анастасию Александровну или на Вячеслава... простите, запамятовал отчество... да-да ... Шалевича. Спокойные, степенные люди.
Михалков-Кончаловский (скороговоркой). Бренди. Для русского человека бренди – смерть. Вот вам наглядный результат трехдневного гастрольного пьянства. Пить надо «кончаловку», она не угнетает жизненно важные функции головного мозга. Между прочим, хотим продать фамильный секрет производителям. Не де-ше-во. Недёшево, господа, потому что - во благо народа! Антон Павлович однажды заметил: «Никто не знает настоящей правды...» И был прав. Никто. Мы, Михалковы – знаем.
Почему трахают нацию? Я Вас спрашиваю, почему? Потому что нация пассивна. Пассивных всегда трахают.
Итак, первое: нации нужен активный герой, тупой маргинал с лицом и фигурой Александра Невского, нашего питерского шварцнеггера. Второе: если героя нет или Невский занят на съёмках, надо пригласить Сашку Невзорова. Третье: надо научить народ уважать деньги, те на которых написано: «Мы верим в Бога». Четвертое: в России люди не желают быть богатыми, значит, они должны быть бедными. Причём абсолютно бедными, на грани обнищания. Хорошо бы, главный вектор государственной политики ориентировать на реанимацию и реабилитацию Главного Управления лагерей. Меня однажды поразила гениальная фраза Столыпина «Либеральные реформы режима можно проводить только при ужесточении режима». И пятое, тут я бы хотел замахнуться, так сказать, на устои: несмотря на то, что в русской философской мысли на пьедестале - человек бескомпромиссный, этакий идиот - тупой и мрачный раб собственных предрассудков и некой иллюзорной избранности, я буду до конца жизни пропагандировать компромиссы, компромиссы и еще раз компромиссы. Курилы – японцам, Приморье – китайцам, Крым – татарам, Карелию – Финляндии, Шпицберген и континентальный шельф - Норвегии, Калининград – Литве, космос - американцам. Не за просто так - в обмен на чизбургеры и кока-колу. Главное – всех накормить. И вообще, зачем нам такая огромная страна? Вот вам готовый рецепт благоустройства России.
Астров. Ох, уж эти новые западные веяния. Вот так по кусочку и растащат, развалят державу. Уже давно бы растащили, дай Вам и таким как Вы волю. И все эти модные словечки: трахают, компромиссы, судьба нации, опять же кока-кола – этот напиток рабов... Не по-русски всё это, не по-русски, Вы уж меня простите, старика, но я бы Вам тоже грязевые ванны прописал... Обыкновенно я напиваюсь один раз в месяц. И когда бываю в таком состоянии, то становлюсь нахальным до крайности. Мне тогда все нипочем! Я берусь за самые трудные операции и делаю их прекрасно; я рисую самые широкие планы будущего; в это время я уже не кажусь себе чудаком и верю, что приношу человечеству громадную пользу... громадную! И в это время у меня своя собственная философская система, и все вы, братцы, представляетесь мне такими букашками... микробами. В человеке должно быть все прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли. Что хорошего в вашем лице? Одна только дрянь и мерзость. С интеллигенцией вообще трудно ладить. Она утомляет. Все они, наши добрые знакомые, мелко мыслят, мелко чувствуют и не видят дальше своего носа - просто-напросто глупы. А те, которые поумнее и покрупнее, истеричны, заедены анализом, рефлексией... Эти ноют, ненавистничают, болезненно клевещут, подходят к человеку боком, смотрят на него искоса и решают: «О, это психопат!» или: «Это фразер!» А когда не знают, какой ярлык прилепить к моему лбу, то говорят: «Это странный человек, странный!»
Серебряков Александр Владимирович (раздраженно). Позвольте, милостивый государь, Вы всё-таки у меня в доме. Еще одна такая выходка, направленная против меня ли, против моих ли гостей und kriegen Sie Hausverbot!
Астров. Вы – звери, господа... (Уходит, хлопнув дверью)
Елена Андреевна (Возмущенно). Ты не прав, Александр! Милый мой, пойми, это талант! А ты знаешь, что значит талант? Смелость, свободная голова, широкий размах... Посадит деревцо и уже загадывает, что будет от этого через тысячу лет, уже мерещится ему счастье человечества. Такие люди редки, их нужно любить... Он пьет, бывает грубоват, - но что за беда? Талантливый человек в России не может быть чистеньким. Сам подумай, что за жизнь у этого доктора! Непролазная грязь на дорогах, морозы, метели, расстояния громадные, народ грубый, дикий, кругом нужда, болезни, а при такой обстановке тому, кто работает и борется изо дня в день, трудно сохранить себя к сорока годам чистеньким и трезвым...
Серебряков Александр Владимирович (примирительно) Ах, ты такая сердобольная, mein Schatz. Будь моя воля, я бы этого доктора за версту к имению не подпускал. К тому же, я видел, как похотливо он на тебя смотрел...
Все расходятся.
В гостиной остается Михалков-Кончаловский, который, взявшись правою рукою за лоб, нервно ходит взад-вперед.
Михалков-Кончаловский. Суки! Всех ненавижу! Всех в расход! (уходит)
Астров осторожно пробирается в комнату к Елене Андреевне.
Елена Андреевна (в ночной рубашке) Ах, кто здесь? Доктор, как Вы меня напугали!
Астров (вожделенно). Хищница милая, не смотрите на меня так, я старый воробей... Красивый, пушистый хорек! Какая чудная, роскошная! (пытается повалить её на кровать) О, какая красивая! Какие руки!
В комнату Елены Андреевны входят два киллера. Делают по два выстрела, потом по одному контрольному. Уходят.
Затем в доме раздается беспорядочная стрельба, позже - одиночные выстрелы.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Хмурое утро. Солнце - то ли еще не встало, то ли уже не встанет.
Гостиная в усадьбе Михалковых.
Михалков-Кончаловский в домашнем халате и турецкой феске сидит за столом, перед ним толстая расходная книга, счёты и початая бутылка «Кончаловки». На заднем плане Мэрилин Монро в прозрачной белой униформе медсестры от Nina Ricci и в шёлковых чулках от PALMERS моет пол.
Михалков-Кончаловский. Рассея, мать твою... Ну, вот, теперь можно всё начать с чистого листа. Итак, (шевеля губами, старательно выводит в тетради) двадцать пятое августа тысяча девятьсот девяносто первого года. Масла постного 20 фунтов, гречневой крупы... первача - десять...Итого... пятнадцать... двадцать пять...
(Обращаясь к блондинке) Дитя мое, как мне тяжело! О, если б ты знала, как мне тяжело!
Мэрилин Монро (становится перед ним на колени) My Darling!
Михалков-Кончаловский (вожделенно). Ну, давай, девочка, как я тебя учил…
Мэрилин Монро (с английским акцентом, запинаясь). Хлеб наш насущный даждь нам днесь, и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; and lead us not into temptation... (далее невнятно и неразборчиво)
Занавес медленно опускается.
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}