Иван Царевич и Василиса Премудрая

грустная сказка с русским концом

Иван Царевич сидел на гламурном диване красной кожи и листал «Die fröhliche Wissenschaft» Фридриха Ницше1. Он с большим удовольствием прочел бы графа Льва Николаевича, великого русского Колобка, но Василиса уверенно намекнула, что Фридрих – нужнее. 

За последние сто лет совместной жизни они стали по-настоящему близки и понимали друг друга с полуслова: душевные переживания и даже физические движения одного – теперь почти всегда были приобретением другого. Каждый из них тонко чувствовал абсолютную гармонию симбиоза: он – её положения, она - его состояния2.

У Ивана болела душа. У Ивана болезненно резался третий глаз.

Царевич все чаще думал о Боге и всё реже об органе, который тепло и настойчиво волнует большую часть здоровых мужчин. Не то чтобы он забыл о нём окончательно, однако слоган, когда-то прочитанный в мужском общественном туалете на улице летчика Бабушкина, «Счастье - в ваших руках», для него уже не был руководством к действию: на Малаховской платформе – валялся без волос.3 

Иван Царевич видел себя, юного, со стороны, искренне удивляясь прежней природной ипостаси  великовозрастного чудака с единственной доминантной мыслью, четко выписанной на лбу: как бы покрепче лук натянуть. 
Сегодня он стал другим, совсем другим... 

Стараясь разглядеть себя в мутном зеркале иррациональной философии, он никак не мог прояснить пустячный, казалось бы, вопрос: отчего же в нём, в зрелом теперь мужике, умер зверь и кто - этот другой, любопытный и циничный, пристально наблюдающий его запредельную кому?

Диван стоял в просторной светлой зале новенького дома, в тихом Ремихе, под двуцветным флагом с золотой короной на голубом4. Местожительство выбрала Василиса, решительно заявив, что «лучше будет жить в болоте, чем под ракетами Хезболлы!» Она же повесила полотнище, как символ веры. 

Приходилось ли Вам видеть женщину с флагом на крыше? Да, типа Делакруа, но гораздо круче... Иван смотрел на неё тогда снизу вверх и не возражал, понимая, что Царевич - всё же не Рабинович и верить во что-то возвышенное, наверное, надо.

- Поймали меня, заперли меня. В плену держат меня... Меня - мою бессмертную душу!5 – вспомнил Иван  и закручинился ни о чём.

Постоянный в своем движении поток сознания, невозможность изменить ход вещей и ситуаций – изо дня в день ставили его в одну и ту же неприглядную позу пегого зимородка. Только иногда Иван Царевич умудрялся взглянуть на небо. По крайней мере, ему так казалось. Он даже не предполагал, что это - небо смотрело на него.

«Oh, Kriton, ich bin dem Asklepios einen Hahn schuldig...»6 - прочел Иван Царевич и, осмыслив фразу буквально, задумался глубоко. Насилу вынырнул. Он бы и не вынырнул вовсе, рассуждая об особенностях поведения мужчин в условиях пенитенциарных учреждений, если бы не стук да гром во дворе, если бы не легкое дыхание и дробь женских каблучков. 

Василиса сбросила окаянную кожу, на ходу пригубила из хрусталя и встала перед ним, стройная и красивая, белая и румяная: на лазоревом платье – звезды частые, на голове - месяц ясный, такая красавица - ни вздумать, ни взгадать, ни пером описать. В общем, русский стиль... Поцеловала она Ивана Царевича сахарными устами и посмотрела в глаза ему нежно и томно.

- Соса-сола – напиток рабов... - съязвил Иван. - Лучше дай юань на хань.7

Цинизм понарошку иногда помогал ему спрятать нежную и ранимую душу от её пристального взгляда.

Однако такой бурной реакции он никак не ожидал.

Василиса покраснела, потом побледнела и вдруг взорвалась, забрызгав чем-то зеленым стены, потолок и его любимую картину «Рассвет на Хатанге»8.

- Ваня-Ваня, твоим бы лбом да поросят бить! – говорила покойная мама.

То, что по младости лет он воспринимал как похвалу, на деле оказалось - родительской улыбкой.

Царевич долго лежал без сознания, а когда, после легкой контузии, наконец, пришел в себя, открыл он дверь на балкон и увидел ковш перевернутым. Небо над ним смеялось.

Заплакал горько Иван Царевич и вышел в чисто поле, и спустился в карьер, и набрал глины красной, и принес домой, и смешал с тем, что от Василисы осталось, и изваял, и назвал - «Wasilisa, mon amour».

 
Случился тогда же в Ремихе заезжий путешественник и меценат: немец – не немец, француз – не француз.

Увидел он Василису, вынул финский нож из голенища и к иванову горлу: дескать, отдайте, Царевич, Жазель, не искушайте! Мол, изваяние сие надо сохранить для потомкoff и прочая...

Потомков у Ивана не было, желания размножаться - тоже.

- Да заберите, Жакоб!
- Меня зовут Фердинанд!

Выпили по одной - хлопнули по рукам.

Так и увез мосье глиняную Василису. И стоит она теперь во французском городе Монпелье, за стеклом частной художественной галереи, никто купить её не хочет. И то верно: кому нужна глиняная баба?

А Иван ощутил Пустоту.

Побродил он, неприкаянный, по тихим комнатам, взглянул на кожу Василисы, что болталась в шкафу, потом выставил «лягуху»9 для любопытного садовника, надел железные сапоги и пошел на Восток, в сторону Кощеева царства.