Фамильная сага

Частная жизнь Маяковского и Каганов-Бриков похожа на фамильную сагу с прологом в виде дневника нимфетки времени гормонального бунта. Пока Вова и Ося косили от армии в автомобильной роте, Лиля и Эльза бегали к гинекологам и учились стрелять. Мальчики были не в счет: Фёдор Шаляпин зазывал Лилю в собственную ложу Большого театра, Григорий Распутин обласкал её двенадцатилетние формы мутно-голубым своим взглядом, приглашая «попить чайку», блестящие офицеры пытались покончить с собой из-за неразделенной любви, а богемные юноши - подсели на кокаин.

Эльза Каган встретилась с Маяковским под портняжным столом и влюбилась в его наглые руки. Эти же руки, в это же время, любила и Соня Шамардина.

Лиля Брик - полюбила Облако в штанах. Она отвела его к дантисту и купила модный галстук. С тех пор Маяковский стал называть себя Щеном.

По мере развития сюжета и вовлечения главных героев в жизнь социума вампиров, дневник гимназистки понемногу превратился в эпический авантюрно-криминальный роман с элементами триллера, шифрованного эпистолярия, салонного секса, ужаса и людоедства, с неизменным вектором в сторону вселенского апокалипсиса. Здесь есть всё: романтика революции, утопия ренессанса, декамероновская чума, любовные интриги, красный террор, монстры Лубянки, выбитые зубы комкора Примакова, животный страх Луи Арагона и неопровержимые факты насильственной смерти основных персонажей.

Одной только Татьяне Яковлевой удалось избежать кровавой русской бани посредством белого платья с флердоранжем.

Русь слиняла в два дня. Самое большее - в три... Остался подлый народ.1

Который разбил головы собственным детям.

119. ХХ съезд

Заметив движение в стае, он положил рядом с микрофоном черную до блеска отполированную туфлю, булькнул в стакан из графина, крепко, по-медвежьи взялся за трибуну и решительно продолжил: «Товарищи! Необходимо доложить съезду партии о двух новых документах, дополняющих ленинскую характеристику Сталина, данную Владимиром Ильичом в его «завещании»...

- Ворошилов наклонился и шепотом сказал Кагановичу:

- Оттепель, растудыть! Не рано ли, в феврале?

59. Бабельсбергский бычок, или Мечты Иосифа Геббельса

Иосиф Геббельс очень любил мечтать. Бывало, закроется в своей смрадной комнатке, и пишет-пишет что-нибудь возвышенное, типа: «Национал-социалистом надо родиться!», «Нация отдастся нам почти без борьбы...» или «...навсегда предотвратить всеми возможными средствами развитие славянских рас...» До окна дохромает, посмотрит на мерзость за стеклом, опять бросится к столу и что-нибудь невнятное нацарапает: «Смутное томление. Проснулся эрос...» Это он о девках своих, о белокурых бестиях: о Лене, об Агнес, о Лизель, об Анке... Ну, это ладно: болезненная рефлексия, нереализованные эротические желания, гормональный стресс и как следствие – сексуальный дискомфорт... но что же за пидор был пресловутый Хассан? И где он кончил? В Моабите или, как любимый профессор Иосифа, в Дахау?

Женские коленки и мини-юбки обожал: «Я дал указание, чтобы наша мода прекратила пропагандировать одежду, на которую требуется много материала...»

Мерседесы любил. Вожделенно, страстно: «Прекрасное, породистое животное. Семиместный! Элегантные линии и формы...» Лиду Баарову любил на нем прокатить по улицам Бабельсберга. Потом приедут в загородную виллу, как начнет он её гонять: с этажа на этаж, с кушетки на диван, с дивана – на балкон, всё на люстре норовил попробовать и чтобы зеркало внизу лежало... Шампанского глотнёт, отдышится, и опять за своё! В дневнике потом запишет: «Я был как во сне... Где мне начать, где мне кончить?»  Ксени, Анжелика, Ютта, Иоганна, Шарлотта, Ханна...

Впрочем, была у него еще одна тайная страсть, тоже связанная с мечтами. Уже, будучи гауляйтером  Берлина, бывало, ключик в двери повернёт, чтобы товарищи по партии не мешали, мечется по кабинету, кулачки сжимает, очи к небу возводит, молится своим немецким богам, чтобы те даровали ему чашу Грааля или, на худой конец, Шамбалу открыли, как вдруг, словно о чем-то вспомнит, и всё – нет нашего Геббельса! Схватит любимый паркер: «Я всегда уступаю демону...» Услышит любимую песню «Хорст Вессель» из «Goebbelsschnauze», громкость прибавит, фотокарточку Эльзе Янке пристроит на письменном столе, усядется поудобнее в кожаном кресле, ножку свою увечную прижмет другою, чтобы простата была в напряжении, галифе потихонечку расстегнёт и... – понеслась душа в рай!

56. Политически-некорректная сказочка для взрослых

Детей у четы Мюллер не было, не успели завести в пылу борьбы за идеи национал-социализма. Тем не менее, доктор Мюллер очень любил мастерить игрушки к Рождеству, а фрау Мюллер - любила смотреть, как ловко у него всё получается: чик ножичком - головка Христа, чик ножичком – ручка, шир свёрлышком – глазки... Труднее всего было вбивать миниатюрные гвоздики в миниатюрные ручки, но и с этой задачей доктор Мюллер справлялся легко и даже играючи.

Доктор Мюллер не любил фрау Мюллер, а потому всегда думал одно и тоже: «Что же ты смотришь на меня, сука страшная, сварила бы лучше чесночный суп...» Фрау Мюллер знала, что доктор Мюллер не любит, когда она смотрит на то, как он мастерит игрушки к Рождеству, но и чесночный суп она варить не любила: потому что потом всю неделю руки пахнут концлагерем. Именно поэтому, в канун Рождества, чесночный суп для четы Мюллер всегда варила путцфрау, а фрау Мюллер в это время украшала окна золотыми звездами Давида. И только одно оба они любили трепетно и самозабвенно: наедятся, бывало, чесночного супа, зажгут гирлянды на ёлочке, заведут антикварный патефон, который Карл когда-то привез из Варшавы, достанут большой фотоальбом со свастикой, любовно отделанный красным бархатом и золотом из коронок доктора Фишмана, выпьют по бокалу шампанского вина и вспоминают HJ* : «О, моя юность, о, моя свежесть!» А потом расплачутся, обнимутся, смотрят друг другу в глаза и подпевают: «Тумбала-тумбала-тумбалалайка...»